-- А по случаю бенефиса. С Самокатской площади. Бенефис у меня на той неделе. Ну, ярманка и ждет: "Что Акиша выкинет?" Думал, думал: что выкинуть? И надумал. Воздухоплаватель тут один приехал, прогорелый, в сад "Аркадию". Я его и принашел. Приволокли шар на Самокатскую площадь, светильным газом накачали, я середи площади и полетел.
-- С воздухоплавателем?
-- Зачем? Один. Шар у него махонький. Бедный шар. На одного.
-- Как же так? Один в корзине?
-- Зачем в корзине? Шар, говорю, махонький. Ему человека с корзиной не поднять. На трапеции летел.
-- Что-о?
-- На трапеции, говорю, сидел.
-- Послушайте, Акинфий Иванович, -- да вы раньше когда-нибудь летали? Понятие о воздушном шаре имеете?
-- Не случалось. А только какое же понятие? Дали веревку в руки. "Держи, -- говорят, -- крепко, потому в этом все твое спасение. Как захочешь спускаться, за веревку тяни, -- клапан откроется, -- наземь и сядешь". Хорошо-с. Народищу на площади собралось, -- тьма. Сел я на трапецию. Руками в веревки вцепился. В одной руке веревочку от клапана держу, другою пук с афишами прихватил. Чтоб сверху их, стало-быть, бросить. Бенефисные афиши. Для того и летел. Ладно. -- "Готово?" -- спрашивают. Я зажмурился и говорю: "Готово!" Воздухоплаватель кричит: "Пущай!" Заревело тут все кругом. Сижу ни жив ни мертв, ничего не чувствую: не то я лечу, не то на месте. Только шум все ниже и ниже. А я про себя считаю: раз, два, три... Как до ста досчитал, так руку с афишами разжал. Слышу, внизу где-то далеко-далеко "ура" закричали. Значит, мол, полетели бенефисные афиши! Открыл глаза, -- батюшки! Никакой ярманки нет: чисто плант внизу нарисованный. Дух перехватило. В веревки вцепился, -- ни жив ни мертв сижу. А подо мной, смотрю, уж Волга. Тут я потихоньку руку отцепил да за веревку и дернул. И опять глаза зажмурил. Потому страшно, и сердце биться перестало... Носило меня, носило. Сел за Волгой, на дерево. Насилу слез. Мужики бить хотели. Откупился... Зато фурор.
-- Как же это вы, однако, Акинфий Иванович. Ведь разбиться бы могли!