Море было залито лунным светом. Там и сям белели паруса, горели огоньки яхт и пароходов. Лунный столб дрожал и сверкал на воде, тихой и спокойной. По горам светились огоньки вилл. Где-то далеко на вилле пускали фейерверки. Извивались ракеты, рассыпались разноцветными искрами и гасли в тёмно-синем небе.
Василий Петрович смотрел в эту глубь, в эту даль, и в этой глубине, в этой дали он видел совсем другую картину.
Свежая весенняя ночь, холодная, с лёгким морозцем. Чёрная, мокрая степь и несущейся над нею в полночь звук колокола, протяжный и торжественный. Церковь, освещённая плошками. Толпа со свечами в руках. Хоругви и образа, горящие золотом. Голос старого священника, дрожащий и взволнованный, поющий "в первый раз":
-- Христос воскресе...
И радостные, взволнованные лица кругом.
Как это хорошо!
И Василия Петровича охватило отвращение, охватила ненависть к этому Монте-Карло, к залам игорного дворца, к нарядной толпе, от которой пахнет надушенным телом, -- к оранжерейному воздуху и оранжерейному теплу Монте-Карло, ко всей этой пышной природе.
Залы, картины, позолота, мрамор, бронза. Словно женщина, разодевшаяся на продажу, у которой всякая пряжка кричит: "смотри, как это дорого! Дайте мне побольше!"
Пальмы, которые окапывают ежедневно по утрам, чтоб они не засохли, редкие цветы, которые закрывают на ночь парусинными наметами, чтоб они не замёрзли. Все эти фальшивые, накладные прелести Монте-Карло.
-- Словно притёртая, примазанная кокотка! Если б можно было в одну минуту перенестись туда, в мокрые, чёрные степи, где всё своё, всё настоящее. Под нежною ласкою мягкого, весеннего солнца они загорятся изумрудным огнём, как заливаются ярким румянцем щёки молодой, свежей, здоровой девушки.