-- Пусть чёрт возьмёт и город, и моду, и славу, и ваши газеты! Баста! Довольно! Мне очень нравится ваша система такой горячей борьбы, но, -- чёрт возьми, -- я к этому не приспособлен. Я приехал сюда для здоровья, а облысел в одну ночь.
Когда я таким же порядком, среди воплей, стонов, слёз, рыданий и криков отчаяния бегущей от меня толпы, вернулся домой, я не застал ни жены ни детей.
Вместо них была только записка:
"Я покидаю тебя, потому что не могу жить с сумасшедшим убийцей. Я делаю это ради наших детей. Дети сумасшедшего! Их я помещу в сумасшедший дом, а сама уйду в монастырь".
Два дня мне потребовалось, чтоб прошли те шишки, которых я себе наделал, колотясь головой об стены и об пол.
И в течение этих двух дней я имел удовольствие читать, как все газеты в один голос извещали публику, что:
Единственный талантливый журналист, украшавший страницы "Тромбона", г. такой-то, вышел из состава этой бездарной редакции".
И выражали уверенность, что:
"Теперь "Тромбон", разумеется, покончит своё существование".
На что редактор "Тромбона", очевидно, чтоб выйти из неловкого положения, отвечал, что г. такой-то вовсе не думал "выходить" из состава редакции, а что, напротив, редакция выгнала его "за неспособность, малограмотность, ложь, пасквилянтство и предосудительные поступки".