Мюллер назвал мне один из миллиона московских немецких торговых домов.
-- Приходится экспортировать немцев за границу. Что делать! Наши торговые дома переполнены неудачниками-юристами, пошедшими в приказчики, докторами без практики, которые обрадовались, найдя место конторщиками, учителями, отмеривающими дамам шёлковые материи... Надо посылать избыток за границу... Что ж! Мы, учителя, -- как говорят про нас, -- "победили при Садовой". Посмотрим как наша молодёжь победит весь мир!
-- И что же, ваш сын доволен Россией, Москвой?
-- Он-то очень доволен. Но меня убило его последнее письмо. Он больше никогда не увидит нашего Рейна... Впрочем, я как-нибудь покажу вам его письма. Я стар. Старость -- болтлива. И мне нужно с кем-нибудь поделиться своим горем. Заходите ко мне. Прошу вас.
И вот как-то вечером в скромном кабинете, убранном бюстами Шиллера, Гёте, украшенном библиотечными шкафами с книгами великих немецких писателей, при свете лампы под зелёным абажуром, старик-учитель читал мне письма торговца-сына.
В письмах из Москвы сын сначала просто только жаловался на грубость здешней жизни.
"Мне жутко в этих кривых, азиатских улицах. Страшно среди этих мрачных людей, которые только для того и раскрывают рот, чтобы ругаться. Тут все ругают, толкают, -- чуть что, бьют друг друга. Так и кажется, что из-за угла сейчас выедут татары и примутся давить народ. До такой степени чем-то татарским веет от Москвы".
Но правнук, внук, сын учителя всё-таки сказывался:
"Привить им европейскую культуру, -- какая великая задача для нас, для европейцев!"
Мюллер прервал чтение.