Пятница, 28 (16) июня
Встала я сегодня довольно рано и хотела было идти в Naturph S 96, но раздумала, тем более, что Федя мог проснуться и меня бы не было. Я разбудила его в 10 часов с целью идти сегодня в посольство, но мы сели за чай. Пробило уже половина двенадцатого, а мы все не трогались с места. Я тогда спросила Федю, пойдем ли мы, а если он не хочет, то <[сейчас?] бы мне сказал>>, и я пошла бы одна. Я принялась одеваться, а он сначала подумал, а потом вскочил и велел Иде дать себе тоже одеться. Но так как Ида долго не давала, то это его рассердило, и он бросил свои башмаки об пол. Я ему сказала, что если он не хочет, то пусть не идет { Заменено: что пусть мы не пойдем сегодня.}. Но это еще больше его взбесило. Он, почти разъяренный, вышел со мною из дому, чтобы идти в посольство. Пришли туда. К нам вышел какой-то черный маленький господин, - он после оказался M-r Зайцевым, - очень тоненький, напомаженный и чрезвычайно вежливый. Он спросил нас, что нам угодно, Федя ему сказал, что засвидетельствовать записку. Он спросил: "У вас есть паспорт?" Федя <(что я решительно ставлю ему в вину)>> отвечал: "Да, конечно, я не беспаспортный". (Разумеется, этого не следовало говорить, тем более, что чиновник имел полнейшее право спросить <его>> паспорт и <ему>> обижаться тем, что <это> спрашивают, было решительно невозможно.) Тот отвечал очень тонко и как-то особенно отчетливо: "Согласитесь сами, что я имел право спросить, потому что я не имел удовольствия вас знать и имею честь видеть вас только в первый раз, а потому и спрашиваю ваш паспорт". Федя отвечал: "Я, разумеется, знаю, что вы чиновник русской канцелярии". <Тот спросил:>> "Я не понимаю, что это значит, что я чиновник русской канцелярии"? - "Я знаю, что вы чиновник русской канцелярии и не стану говорить вам, что вы беспаспортный".- "По крайней мере, я вовсе не думал вас оскорбить, требуя ваш паспорт, - ведь я не имею чести знать ни вашего почерка, ни почерка вашей супруги. Поэтому согласитесь, что мое требование справедливо и я очень сожалею, что здесь нет его сиятельства, который бы вам объяснил, что я имею полное право сделать вам этот вопрос". - Федя отвечал: "Нравы русской канцелярии не следовало бы переносить за границу", и потом прибавил: "Ну, довольно об этом, это вовсе не стоит того, чтобы толковать".- "Но ведь согласитесь, что не я первый начал, это вы начали". Потом он, очень обидевшись, сел писать, а я и Федя сели. В это время подъехал экипаж и в канцелярию вошел первый секретарь, граф Кассини 97, на подписание которого и была отдана бумага. Когда она была подписана и приложен штемпель, то M-r Зайцев, обратившись к слуге, сказал, чтоб он нам передал бумагу, хотя был с нами в одной комнате, но он нас не удостоил своего ответа. Тогда Федя, зная, что нужно что-нибудь заплатить за штемпель, обратился к слуге и спросил того по-русски: "Спроси, сколько нужно заплатить". Тот не понял по-русски, <так как говорит по-немецки>>. Тогда я перевела ему, и он спросил с нас 1 талер 2 зильб. Мы так и вышли из канцелярии, не раскланявшись с М-r Зайцевым, который сел к нам спиной, а Федя, уходя, сказал с ужасным гневом: "Русская канцелярия!" - Когда тот писал, в эту же минуту выходил какой-то секретарь, русский, но уже оевропеившийся, с пробором на затылке и с стеклышком в одном глазу, тоже очень тоненький, дипломат.
Мы вышли. Мне была очень досадна вся эта сцена, тем более, что она происходила при мне, и мне было ужасно неловко. Да к тому же я все-таки сознавала, что Федя был несколько виноват. <Разумеется>>, как после мне Федя объяснил, его оскорбила не <его>> речь, сколько начальнический покровительственный тон, с которым он обошелся, то, что он, еще мальчишка, 25 лет, и смеет таким тоном говорить, еще отставив ногу и указывая на грудь. Эти манеры русской канцелярии, перенесенные за границу, раздосадовали Федю. Но мне сначала было так досадно, что я выбранила Федю тут на улице. Это его привело просто в бешенство, он начал все бросать, проклинал наш брак, [за то, что он был?] церковным, все бросался и был в таком бешенстве, что {раздосадовали Федю... что заменено: раздосадовали Федю. Разумеется, в обычное время, Федя, конечно, сумел бы сдержаться, но после припадка он всегда страшно раздражителен и не смог вытерпеть тона чиновника. Весь вечер Федя то и дело припоминал давишнее и приходил почти в бешенство, чем} меня решительно испугал. Он мне сказал, что когда мы сидели в канцелярии, то ему вдруг привиделся брат Миша, - вдруг из-за двери показалась голова и плечи его, что, может быть, он начинает сходить с ума, <а что его они так мучают>> {Вставлено: Бедный, дорогой мой Федя, как мне его жалко. Глядя на его раздражение, у меня у самой расстроились нервы, и мне стало страшно грустно и стало казаться бог знает что.}. Потом, когда он стал надевать башмаки, то я ужасно испугалась, - мне представилось, что он хочет уйти. Я подошла к нему, сильно рыдая и едва выговаривая слова, и сказала <ему>>, что я на целый день уйду, но пусть он только не тревожится. <Потом мы с ним примирились. Я дала ему честное слово больше его не раздражать.>> Он очень удивился. Право, я не знаю, что со мною делается, но я ужасно как расстроена. Мне все грустно, тоска страшная, я каждую минуту готова плакать, так что у меня сильно расстроены нервы. Но я теперь постараюсь сдерживать себя. <Мне было ужасно перед ним совестно за мое поведение, просто в глаза было стыдно смотреть. Но мы примирились.>> Потом пошли на почту отдать письма, оба письма на простой почтамт. Я хотела одно рекомендовать, но он уже поставил [на письмо?] 2 марки, и тогда пришлось бы заплатить за них и, кроме того, за рекомендование. Я решилась отправить так, тем более, что эдак гораздо скорее дойдет, - для них не приходится ходить в главный почтамт. Заходили в библиотеку, где я смотрела на различных рыбок и черепах. Меня всегда очень интересует их акварий, тем более, что он теперь очень увеличился.
Пошли обедать. Но сегодня вина не брали, а спросили пива. Потом пили здесь кофей: дорогой, холодный и мало сахару. Не следует другой раз пить здесь. Заходили на N M за вишнями, купили и клубники. Она здесь очень дорогая: за небольшую кружку 3 зильб., просто непомерная дороговизна. Принесли все домой и пошли в G J. Когда подходили, то увидели, что музыканты полка Konig Johann все попадаются нам навстречу. Потом, когда мы сели и спросили кофею и пива, нам мальчик сказал, что музыканты сыграли первую часть, но так как публики только и было, что трое человек, сидевших в кафе, то играть было невыгодно, и они, сыграв здесь более часа, отправились домой. Действительно, в саду, кроме нас, никого не было. Погода сегодня была очень холодная, был дождь, так что, я думаю, никто и не решился отправиться посидеть в саду. Мы просидели минут с 10 и в восемь часов были уже дома. Чуть не забыла: за обедом нам подавали сегодня какое-то кушание, состоявшее из мелко разрубленной телятины, [окруженное] колбасою и облитое каким-то майонезом, очень жгучим, довольно вкусное, которое я люблю. Я пожелала узнать название. Кельнер сказал, что это russisches Salat {Русский салат (нем.). }. Я никогда не едала такого кушанья в России. Сегодня в Gr J зильб. Но мы не купили. Два дня назад Федя купил для меня три букетика, 2 из роз и один из гвоздики, очень хорошенькие, которые здесь довольно дешевы, по 6 пфеннигов за букетик. Здесь их продают мальчишки, которые, надо сказать, очень назойливы и неотступно пристают. Так надоедают, что нельзя не купить, а если не купишь, то они говорят: "Подарите мне сколько-нибудь". Особенно я терпеть не могу тут одного мальчишку с очень умоляющими глазами, который постоянно нам попадается навстречу и непременно пристает купить, всегда говоря очень жалостным голосом и смотря умоляющими глазами. Терпеть этого не могу. Как-то на-днях опять встретили у дерева того старика с большим носом, с таким носом, которого трудно встретить <не расшифровано> идеально большой нос, до того большой, что Федя восхитился и дал ему, кажется, Silbergrosch, как сказал, "именно за его богатырский нос".
Как-то раз ночью я раздумывала, сколько мне нужно, чтобы я была теперь вполне счастлива, - конечно, из вещественного, но не нравственного. Оказалось вот что: маме платье в 8 талеров, ей платок в 8 талеров, Ване что-нибудь в 4 талера и послать им в подарок в Петербург. Господи, сколько бы это было радости, так я этого просто и не знаю. Это составило около 23 талеров. Потом купить одну тарелку в 2, купить еще несколько гравюр и фотографических снимков с картин галереи. Это может быть на 5 талеров на глаза довольно, - всего-на-всего 30 совершенно было бы мне достаточно для моего полнейшего теперешнего счастия. Господи, какое я, право, еще дитя, что меня интересуют и так занимают такие незначительные вещи, но мне было бы так приятно, если б удалось приобресть себе эти гравюры, что я просто была бы очень и очень счастлива. Сегодня при <не расшифровано) прощании, он мне опять говорил, что я славная и милая, что он меня ужасно как любит, он потому теперь так сильно и сердится, что уж очень любит, что он любит больше всех меня, что он, наконец, <нашел>> себе такого человека, которого он может так горячо любить.
Суббота, 29 (17) июня
Сегодня рано я встала, чтоб идти на почту и купить два конверта, которые я хотела послать в Berlin в Ross-Strasse, N 11 bei Frau Plaumann, к доктору, который вылечивает падучую. Но вдруг я услышала удары колокола по 2 раза, повторявшиеся довольно часто. Я сначала не знала, что это такое значит, но потом выглянула из окна и увидела, что весь народ куда-то бежит. Это меня заинтересовало, и я стала смотреть: мальчишки, женщины, мужчины, все куда-то спешили, кареты быстро мчались. Наконец, показалось 10 или 12 человек, мастеровых и хорошо одетых людей, которые везли пожарную машину. Тут я догадалась, что где-нибудь поблизости пожар. Я давно уже заметила, что у них нет каланчей, и недоумевала, как они распоряжаются в случае пожара. Но теперь мне удалось это видеть. Надо отдать справедливость немцам, они бежали стремглав и, право, везли огромную машину гораздо скорее, чем в иных случаях лошади. Лица были в поту, и видно, что они старались. Народу бежало туда пропасть. <Я>> не знаю, как они действовали на <самом>> месте, но по крайней мере на улицах выказывали сильнейшую деятельность. Попадались люди в особенных касках, с топорами и веревками за спиной, - это, должно быть, пожарные. Они также встречались едущими в каретах. Так как это было в той же стороне, как и почтамт, то я и отправилась. Это почти наискось от почтамта, но только виден был дым, а горел дом, выходивший в другую улицу. Я обошла несколько дальше, и в первом переулке могла очень свободно видеть пожар. Горел <какой-то>> высокий, я думаю, четырехэтажный дом (не знаю, записала ли я, что у немцев первый этаж называется parterre, 2-й - первым, 3-й - вторым и т. д.). Он находился прямо около дровяного двора, так что по мере сгорания крыши черепицы горящие валились на дрова и могли их зажечь. Так что не столько поливали горевший дом, сколько эти дрова, из опасения. К тому же ветер был ужаснейший, так что горящие головни разносило на очень большое расстояние. Посмотрев несколько времени на пожар, я отправилась домой и написала к доктору письмо, в которое вложила конверт с моим адресом, прося его как можно скорее написать мне ответ. Я поручила Иде отнести его на почту, - ну, что, если Ида вздумала не отдать его? Потом встал Федя, он сегодня очень шутлив, все шутил насчет нашего саквояжа, как он называет мой [живот?] и насчет чемодана. Он спрашивал меня, как я буду перевозить во Флоренцию [поклажу?], которую я везу, вообще очень много шутил со мной {шутлив... мной заменено: шутлив, все утро шутил со мною по поводу моего положения, я так была рада и поддерживала веселое настроение.}.
Потом мы пошли в почтамт. Писем нет. Пообедали у Helbig'a и, купив только вишен, отправились домой. Ни земляники, ни клубники не купили, потому что или страшно дорого, или решительно не понимают, о чем мы спрашиваем. Сегодня утром я встретила Вышнеградского, но я перешла на другую сторону и не знаю, заметил ли он меня или нет. Вообще мне вовсе бы не хотелось с ним встретиться. Сегодня в G J был D-dur Bethoven 98, просто такая великолепная музыка, что, кажется, не наслушаешься { Вставлено: Федя был в восторге.}. Но было ужасно ветренно и холодно, так что я почти дрожала. Потом, когда кончили играть третью часть, мы ушли. Сегодня они очень мало чего собрали, - я думаю, талеров не более семи, а музыкантов двадцать шесть человек. Они во время антракта подходили, спрашивали у кассира, много ли продано билетов. Вечером, когда мы пришли домой и уже сели пить чай, Феде вдруг захотелось пряников, и я вызвалась сходить за ними, но хотела взять с собою Иду. Мы отправились. Дорогою Ида жаловалась мне на M<-me> Z, говорила, что ей та не позволяет видеться с ее Schatz'ом {Сокровищем (нем.). }, что не велит выходить замуж, между тем как тот уже прослужил 6 лет в военной службе, и к рождеству поступит в ландверы и тогда будет иметь право жениться. Тогда они займутся хлебопекарней, и она будет помогать ему в печении хлеба. Разумеется, ее рассуждения справедливы, тем более, что она говорит, они любят друг друга уже четыре года. Сегодня, подходя к дому, встретили маленького солдатика. Я сказала Феде, что это, вероятно, Идин Schatz. Когда пришли на лестницу, то оказалось, что это действительно так и есть, так что Федя ужасно этому удивился. Я целый день сегодня ужасная шутиха, смеялась, не зная чему, так что даже досада берет.
Воскресенье, 30 (18) июня
Сегодня я хотела идти в церковь, но Федя сказал, что это можно и отложить и я осталась { Заменено: но опоздала и очень жалею.}. Потом я шила и читала. Пришли на почту и получили сегодня письмо с векселем от Wilken'a, петербургского банкира, на сумму 460 талеров. Мы очень обрадовались, что теперь возможно нам будет выехать из Дрездена. (Да, я забыла: в час Федя просил меня сходить переменить книги. Я отправилась, но библиотека была заперта и никого не было дома, так что я хоть и постучалась и мне отворила какая-то размалеванная немка, но книг все-таки не получила.) Пообедали по обыкновению у Helbig, и здесь наш кельнер подал мне какие-то каррикатуры, зная, что я любительница чтения. Он. обыкновенно мне подает что-нибудь, а сегодня подал "Weltreise". Я не знала, что это такое, но меня очень заинтересовало. Отсюда пошли на террасу. Мы не были на ней уже более 3-х недель, так что, я думаю, нас уже здесь забыли. Все по обыкновению. Встретили лиц очень много знакомых, потому что я очень памятлива на лица и часто запоминаю с первого взгляда. Пили кофе, ели мороженое. <Тут Федя с чего-то, не знаю, нашел, что они будто бы <не расшифровано>. Впрочем, я знаю, отчего это он думает. Потому что я вчера делала ему замечание, что решительно не считаю за благодеяние то, что он на мне женился, что если б я знала, что он меня не любит, то уж, конечно, ни за что не вышла бы за него замуж.>> Потом мы отправились в G J. Здесь, как в воскресенье, было очень много народу. Играли довольно плохо. Мы ушли раньше конца. Дорогой я его спросила, сказал ли он M<-me> Z, что мы выезжаем. Он отвечал, что нет. Мне это ужасно совестно и досадно пред нею, тем более, что несколько времени тому назад еще она мне говорила, что если мы скоро поедем, то она привесит билетик к окнам, чтоб поскорее могли нанять ее квартиру, - желание совершенно справедливое. Но так как мы ничего не сказали, то чрез это она много могла потерять в это время. Мы тут поспорили с Федей. Мне сделалось ужасно досадно на нашу ссору. Я хотела примириться, подошла к Феде, но тот молчал и не ответил мне ни слова. Наконец у нас действительно завязалась ужасная ссора {Но так как... ссора заменено: Федя сказал, что сегодня не успел, а скажет завтра. Мы по этому поводу поспорили с Федей; мне стало ужасно досадно на нашу ссору. Я хотела примириться, подошла к Феде, но тот молчал и не ответил мне ни слова.}. Я двадцать раз подходила к нему, чтобы примириться, начинала просить прощения, но когда он отклонял это, то меня это взорвало и я начинала говорить бог знает какие вещи, каких ни за что не сказала бы в другое спокойное время. Так у нас продолжалось довольно долгое время. Я просто с ума сходила: когда как-то Федя вышел, мне до того сделалось нехорошо, что я, стоя у окна, едва могла удержаться, чтоб не броситься из него, - так мне хотелось это все покончить, и так тяжело было от нашей ссоры. Но потом как-то все, слава богу, уладилось.