Проснулась я довольно рано и разбудила Федю, чтоб мы могли приготовиться к приходу этих дам, которые придут смотреть платья. Мы прождали их до 12 часов, но никто не пришел. Тогда Федя отправился к ним. Но самое хозяйку не застал дома, а застал только дочь, которая сказала, что она скажет матери, когда та придет. Вообще, видимо, что дело не слаживается. Тогда Федя отправился к Weismann'у и сказал, что он хочет у него заложить платья; тот объявил, что пусть Федя принесет к нему в 3 часа. Федя сказал, что не может их принести. Тот посоветовал поручить Dienstmann'у, но тогда Федя откровенно сказал ему, что у него нет решительно ни копейки денег, чтобы заплатить даже и Dienstmann'у. Тогда Weismann обещал сам заплатить. Я забыла сказать, что сегодня утром Федя ходил к Гончарову, чтобы спросить его адрес на тот случай, если нам не придется теперь ему отдать. Гончаров своего адреса не сказал, но сказал, что этот долг такие пустяки, что не стоит и говорить, что если не здесь, то в Петербурге можно отдать как-нибудь, что вообще не стоит говорить. Тогда Федя ему сказал, что ищет теперь денег, 40 франков. Гончаров сказал, что не может их дать, потому что сам проигрался вчера ужасно, почти до последнего, хотя у него и осталось на дорогу. Разумеется, говорил он, что так как он путешествует со своими знакомыми, то всегда может спросить у них, и они ему помогут, но, во всяком случае, он теперь дать не может. Федя мне сказал, что ему кажется, что Гончаров очень сильно проигрался, что у него, пожалуй, тоже нечем даже заплатить и за отель. Как досадно, что мы не можем вернуть. Так они расстались довольно дружелюбно. Потом в 3 часа Федя сначала один пошел к Weismann'у, но его не было дома; Федя несколько раз ходил к нему смотреть, но постоянно двери были заперты. Наконец, тот пришел и объявил, что все время был у себя, и сказал, что он будет ждать только 10 минут; Федя привел Dienstmann'а и велел ему отнести мои 2 платья - зеленое и сиреневое. Weismann поглядев на платья, сказал, что это уже старое, что на них уже прошла мода и проч., и проч., и предложил Феде всего-навсего 20 франков. Федя сначала просил 40, но тот отвечал, что даст только 25, и, наконец, Федя, как он сам говорит, чуть ли не на коленях упросил его дать 30 франков сроком на месяц, но Weismann его предупредил, сказав, что если он пропустит срок, то вещи будут проданы. Господи! Не дай бог пропасть этим вещам; они так нам дорого стоили и вдруг могут пропасть за какие-нибудь 7 1/2 рублей. Это просто ужасно.

Когда Федя пришел, мы пообедали и решили идти сегодня пить кофе в Alt Schloss. Мне хотелось идти поскорее, но Федя как-то долго ворочался, так что я боялась, что мы опять придем, когда будет темно, и ничего не увидим. Когда мы уже уходили, Федя вдруг вздумал, чтобы непременно ключ оставить у Мари, чтобы она убрала посуду на столе. Мне этого не хотелось, потому что тогда я должна была все запереть, и к тому же она бы все унесла, даже то, что я хотела оставить себе на ужин. Меня это так рассердило, что я несколько поворчала. Наконец, мы вышли, прошли несколько шагов по улице, как вдруг Федя заметил, что на нем старый домашний сюртук; следовало воротиться, чтобы переменить его на хороший. Мне это было так смешно, что я минут с 5 хохотала. Когда он переоделся, и мы пошли, то он вдруг нахмурился и не хотел говорить ни слова. Я ему сказала, что если этак будет продолжаться, то я лучше уйду, я когда он на мои просьбы помириться отвечал молчанием, то я поворотила назад и пошла одна гулять совершенно в другую сторону. Я гуляла с час, но потом очень устала и пришла домой. У меня начал болеть живот, и я легла на постель, но лежать было ужасно скучно. Мне хотелось помириться с Федей, чтобы отправиться куда-нибудь гулять. Я подозвала его, но он, вместо того, чтобы сейчас же помириться, вдруг объявил мне, что капризами я порчу нашу жизнь. Меня это рассердило: ну возможно ли это, чтобы из таких пустяков можно было объявить, что ваша жизнь испорчена; что мы за такие нежные существа, что любовь наша может испариться так скоро, что из-за пустого слова можно бы было сказать, что вся жизнь наша испорчена? Мне не хотелось спорить С ним, и я легла на постель, заперев двери в свою комнату. Но Феде это не понравилось, и он отворил дверь, сказав, что душно. Я опять затворила, но он опять отворил и сказал, что это так и будет, что он хочет, чтоб из-за духоты дверь была отворена. Что же мне было делать? Я сказала ему, что если он не хочет мне позволить делать, что я хочу, то я уйду, потому что не хочу подчиняться. Я оделась и пошла гулять. Зашла сначала на кладбище и здесь долго сидела на какой-то могиле; потом ходила и осматривала памятники. Могилы, которые находятся у стен, украшены памятниками стоячими, высокими, прямо около стен. Подходя к часовне, я заметила возвышенное место, вроде скалы, на ней, на вершине, стоял ангел с чашей, а перед ним Христос, изображенный в наш человеческий рост. Он в терновом венке стоит пред ангелом с сложенными с мольбой руками. Тут же в разных положениях лежат 3 апостола. Но все это сделано чрезвычайно как грубо; лица даже преуморительные, так что решительно разрушает всякое благоговение. Пред этой скалой стояла какая-то женщина с девочкой лет 4-х на руках. Мать ей начинала молитву, а девочка тотчас же ее продолжала. Когда она останавливалась, вероятно, забыв слова, мать ей подговаривала, и так продолжалось довольно долго. Девочка читала молитву очень рассеянно, преспокойно рассматривая где-то на стороне цветы. Потом я подошла к часовне; в ней никого не было. Я вошла и немного посидела, рассматривая стены, украшенные различными бумажными раскрашенными картинками и венками цветов. Но вошел сторож, и я, боясь, что он сделает мне замечание, вышла из часовни. Потом я отправилась по другой дороге в ту сторону, где находится Mercuriusberg, но эта дорога меня привела только на ту большую аллею, где я несколько раз бывала, именно к тому месту, где работают памятники. По дороге за мной бежала собака; когда я останавливалась, останавливалась и она и, видимо, боялась меня. Вдруг у меня пред ногами пробежала полевая мышь. Собака бросилась к ней. Мышь тотчас же притворилась мертвой, и лежала неподвижно. Собака обнюхивала ее несколько времени и очень весело махала хвостом, но ее не трогала. Вдруг мышь начала двигаться и быстро побежала в траву, собака за нею и снова остановила ее. Я долго смотрела на эту сцену, наконец ушла; вероятно, мышь успела убежать. Вдали я заметила дорожный столб; я подошла и увидала надпись, означавшую, что это пешеходная дорога к Mercuriusberg. Я пошла, но, вероятно, не в ту сторону, потому что вышла опять-таки на большую дорогу. Потом я шла довольно долго и вышла на тропинку с большим столбом; я прочла, что это дорога в Ebersburg, Wolfsschlucht; значит, это уже в другую сторону. Я немного посидела на скамейке и пошла домой, так что пришла к 1/2 девятого. Феди дома не было; я все время ужасно боялась, не пошел бы он на рулетку. Что если б он проиграл последние деньги, их так мало, да и заложить нечего. Наконец, он пришел. Когда я легла спать, он пришел очень дружески проститься, и мы окончательно помирились. Я сержусь на себя: это я все начинаю пустые ссоры. У меня такой удивительный муж и так меня любит, а я его постоянно раздражаю.

Суббота, 27/15 июля

Сегодня я проснулась довольно рано и должна была разбудить Федю в половине 10-го, потому что меня начинало тошнить и дольше дожидаться кофею я не могла. Но Мари так долго его не готовила, что меня, наконец, вырвало; очень много желчи, и я едва могла потом успокоиться. Я осталась дома, а Федя пошел в читальню, но он взял с собою одну пятифранковую монету и сказал, что, может быть, поставит ее, а может быть, и нет. Я же сидела дома и читала Евангелие21. Он через два часа воротился очень грустный; он сказал мне, что выиграл две монеты, так что у него было 15 франков, но потом одну проиграл, пошел в читальню и там читал долгое время. Ему захотелось еще раз попытать счастье, и он пошел опять в вокзал, но на этот раз проиграл все остальное. Ему было это так досадно, потому что эти монеты помогли бы нам заплатить хозяйке, которой мы должны за неделю. Мне так трудно просить ее подождать, потому что эти люди ничего не понимают и положительно делаются очень грубы, как только узнают, что наши обстоятельства несколько изменились к худшему. Мне было тоже немного досадно на его проигрыш, но что делать, - ведь так нужно было и рассчитывать, что эти пять франков могут быть проиграны. Сегодня ровно 5 месяцев, как я вышла замуж, и хоть у нас было и мало денег, но мы ради праздника послали за вином. Пообедали мы раньше обыкновенного, но обед был сегодня довольно плохой, то есть именно те кушанья, которые я не люблю. Потом мы быстро собрались и в 5 часов уже вышли из дому, чтобы идти в Alten Schloss. Пошли мы сначала в Neues Schloss по прямой лестнице, и тут я заметила Феде, что у него стоптаны каблуки. Тогда он вздумал на лестнице же стаптывать их на другой бок, но все его движения были до того смешны, что я ужасно как много хохотала. Вообще теперь очень немного нужно, чтобы меня привести в смех, точно так же, как очень немногого нужно, чтобы привести почти в ярость, вывести из терпенья. Я очень много хохотала над его манерой исправления сапог, так что мне показалось, что он даже немного рассердился. Когда мы вышли на дорогу, где нанимают осликов, то вдали показались два осла, на которых ехали один господин верхом и одна девица на седле. Мы смотрели на них, и Федя сказал, что он желал бы так же вот ехать со мной. Только что он проговорил эти слова, как вдруг господин, ехавший на осле, начал подаваться вперед, все ниже и ниже, наконец, хватался руками об землю, осел, между тем, наклонился, и господин свалился кверху ногами, причем фалды его сюртука некрасиво развернулись. Это было так неожиданно и так смешно, что я, как я ни удерживалась, но не могла не расхохотаться. Господин покраснел и постарался опять взобраться на осла, а дама, его спутница, сказала: "Er ist go mude" {Он так устал (нем.). }, - как бы в оправдание осла. Меня ужасно насмешила подобная манера прогуливаться; этак, ведь, гораздо лучше идти пешком, чем сваливаться через каждые 10 минут. Я думаю, что этому господину пришлось на своем пути свалиться раз 10, по крайней мере. Я ужасно как много хохотала, и Федя был весел; день был прекрасный, хотя над нашими головами и показывались тучки. Потом мы пошли в путь; по дороге мы то обгоняли, то шли сзади двух старых дам, которые то занимали скамейку пред нами, то обгоняли нас. У фонтанчика, где написано "Sophienruhe", мы посидели несколько времени. Вдали послышался шум колес; Федя сказал, что он примет живописную позу, и вдруг, к нашему удивлению, проехала пустая коляска, и вся поза Феди пропала. Посидев немного, мы пошли в путь, и тут Федя опять обманулся; он увидал что-то красное в траве и объявил мне, что это красный гриб, но оказалось, что просто мокрица. Мы отдыхали очень много раз, и Федя обыкновенно говорил: "Ну, скажи, сколько до такой-то скамейки шагов?" Я говорила, он тоже обозначал 100 шагов, а, между тем, выходило всего только 50. Но он с 30 прямо перескакивал на 80 и, таким образом, у него всегда выходило 100. Было очень весело, но как-то он меня назвал Масей {Машеньку Иванову, племянницу Ф. М., называли дома "Масей"22 (Примеч. А. Г. Достоевской). }; мне это не понравилось, и я отвечала, что не откликаюсь, когда меня зовут чужим именем.

Мы пришли в замок. На террасе обедало много господ, между которыми были русские дамы; они пили шампанское и были очень веселы. Между кавалерами был один, может быть, виконт какой-нибудь, но до того отвратительный, что не хотелось на него глядеть, - удивительный урод и, вероятно, занят собою. Так как народу было довольно много, то мы очень долго не могли допроситься кофею. Федя два раза ходил в отель. Наконец, нам принесли, но принесли, кроме кофею, еще 2 хлеба и крошечный кусочек масла, хотя мы этого не просили, но это, вероятно, здесь такое уж обыкновение или это сделано с целью больше взять. Я ужасно боялась, чтобы с нас не взяли много, потому что при наших малых теперешних деньгах мы должны дорожить каждой копейкой. Мы выпили кофе, он оказался не слишком хорошим; потом расплатились. С нас взяли 30 Kreuzer'ов. Это довольно дорого, потому что 30 Kreuzer'ов в Бадене значительная цена. Таким образом, мы чудесно отпраздновали день нашей свадьбы. Выпив кофе, мы отправились на башню, сначала не так высоко, а потом выше и выше. В некоторых местах были вставлены какие-то рамы, в которых находились струны. Мне кажется, что это именно и есть Эоловы арфы, но, может быть, я ошибаюсь. На самый верх башни нас не пустили, дверь была заперта, но когда мы сошли вниз, то видели, что туда пошел какой-то сторож с ключом; следовательно, туда тоже можно бы было попасть, если б мы могли заплатить. Ох, уж эти немцы, - ничего даром не покажут, за все заплатить нужно непременно. Вид отсюда великолепный, просто чудо; вдали видна река большая, должно быть, Рейн. Вот виднеется недалеко от Бадена другой такой же маленький городок, должно быть, Gernbach. Вообще вид превосходный; Федя смотрел в бинокль, а я в наш бинокль решительно ничего не вижу, так что мне пришлось только носить его, а не глядеть. Федя подарил мне несколько цветков, очень хорошо пахнущих; я их засушу. Мы много смеялись, когда Федя вспомнил мою антикварскую привычку: он очень удивлялся, что я еще не собираю камней на память с тех мест, где я бываю. Федя комически представил, что я сделаюсь такой антикваркой, что непременно буду брать отовсюду камни и заставлять Федю носить, так что при наших прогулках он непременно будет носить мешок, в который я бы клала камни, растения, разных животных, жуков и т. п. Когда мы осмотрели замок, то мне пришло в голову отправиться в Ebersteinburg, который отсюда находится недалеко. Но дороги мы не знали, поэтому мы вышли из других ворот замка и пошли к камню, где была надпись: "Auf die Felsen" {На скалы (нем.). }. Мы пошли по очень старинной маленькой лестнице, по которой было очень трудно идти, потому что камни падали под ногами, но мы шли под руку и даже несколько раз дорогой поцеловались, но каково же мы были смущены, когда мы увидали, что навстречу нам идут какие-то две дамы, которые, вероятно, с вершины горы могли видеть наши поцелуи и, вероятно осуждали нас. По этим ступенькам мы взошли к какому-то зданею: вероятно, это было вроде крепости, потому что тут, на скале, находится старинного устройства стена; потом мы поднимались все выше и выше, и оттуда открылся нам великолепнейший вид. Тут Федя подошел к самой окраине и сказал мне: "Прощай, Аня, я сейчас кинусь". Я даже испугалась. Мне представилось, что если б в самом деле ему как-нибудь случилось упасть, он бы решительно пропал между этими скалами, так что и сыскать нельзя было бы. Мне кажется, что если б он упал, то я и сама нарочно бы бросилась за ним, потому что, что бы тогда было мне жить, для чего? Скалы, по которым мы шли, были порфировые, того самого камня, из которого сделана ваза в Летнем саду, но, разумеется, здесь не в отделанном виде. Мы поднимались все выше и выше и под конец потеряли дорожку, так что и решились возвратиться назад. Но когда мы шли, то вдруг увидали вдали, на расстоянии 200 шагов, что с горы спрыгнула серна, маленькая, желтенькая козочка, очень милая. Она сначала остановилась, а потом быстро побежала вниз. Внизу она несколько раз останавливалась, так что мы могли ее видеть довольно долго. Федя очень жалел, что с ним не было ружья, но, мне кажется, было бы жестоко убить это милое, пугливое создание; если б было возможно, то хотелось вовсе не убивать, а только погладить и дать ей хлебца; вот это бы я с удовольствием сделала. Потом мы воротились в замок по той же тропинке, и я все время рассказывала Феде, по его просьбе, как я проводила детство и какие я помню сказки, а также про ту длинную сказку, которую нам каждый вечер рассказывал папа 23. В замке мы немного посидели и пошли в путь. Наши русские, обедавшие на террасе, кажется, только что окончили свой пир; одни остались на дворе, а некоторые пошли в башню и оттуда начали свистать и кричать петухами, и перекликиваться, что, мне кажется, вовсе не следовало бы допускать в хорошем обществе, разве между пьяными людьми. Что это русские, так это видно по тому, что дамы их курили папиросы, - ну кто же за границей курит из порядочных. Пошли мы в путь, но на этот раз нас часто обгоняли разные путники. Мы обыкновенно давали им дорогу, чтобы идти одним. Наконец, в половине 9-го мы были уже дома. Вообще прогулка доставила мне огромное удовольствие, и вот что я замечаю: меня никогда не тошнит и мне ничего не делается, когда я гуляю, но только что я приду домой и сяду на диван, со мной тотчас же делается тошнота, и меня хочет вырвать. Из этого я заключаю, что гулять мне очень полезно, тем более, что я решительно не устаю и со мной ничего после этих прогулок не делается. Дорогой мы говорили про нашу Сонечку или Мишу; Федя сказал, что нам надо взять кормилицу и няньку. Я отвечала, что кормить буду сама, на что Федя сказал, что этого не будет: я еще слишком молода и слаба, и это меня утомит. Я отвечала, что если не кормить самой, то этим можно отнять половину счастья, а что это непременно так и будет, и я настою на своем. Мы всегда говорим с Федей: наша Сонечка, наш Миша. Мне кажется, что у нас будет дочь, но, не знаю, я бы, кажется, одинаково была счастлива, кто бы у меня ни был. Я одинаково буду любить и холить мое милое будущее дитя. Федя так счастлив тем, что у нас будет ребенок, и мечтает о нем. Какой он милый и добрый!

Воскресенье, 28/16 июля

Сегодня ребятишки опять меня рано разбудили; так досадно, так что я проснулась в 7 часов. Все время я думала о моей Сонечке или моем мальчике и мечтала о том времени, когда (если б это было возможно) приедет мама ко мне. О, если б это было возможно, как бы я была счастлива. Потом, в половине десятого, я встала и заказала кофе. Но этим я разбудила Федю, который мне сказал, что заснул только в 6 часов, потому что у него всю ночь болели зубы, а в начале ночи он все вздрагивал. Мне было очень досадно, что я не дала ему спать. Сегодня очень пасмурный и дождливый день; значит, справедливо то, что мокрицы выползают только пред хорошей погодой, а вчера их почти совершенно не было видно на дорожках. Дождь идет довольно сильный, но по улицам едут экипажи и отвозят богомольцев в немецкую церковь. Надо будет и мне когда-нибудь сходить туда посмотреть, что это за церковь. День прошел очень скучно, - я решительно не знала, что мне делать: читать решительно нечего, да и негде достать, писать - так карандаш очень маленький, все вываливается из рук, а купить другой нет денег; иголка кривая, ниток нет, - шить, значит, тоже нельзя. Просто хоть умирай от скуки. Федя сегодня все записывал-работал, а я лежала на постели, перечитывала { Исправлено на читала.} Белинского и все ждала обеда. Нынче я ужасно какая сделалась странная: живу от утреннего чая до обеда, то есть постоянно есть хочу, но это объясняется тем, что мне всегда после кофе, а также после обеда делается легче, то есть перестает тошнота, поэтому-to я и жду с таким нетерпением часа, когда мы будем обедать. Но нынче нам и обед приносят какой-то скверный; именно, нам присылали прежде всегда 4 кушанья, в числе которых было 2 мясных, именно, говядина и курица или что-нибудь из дичи, или рыба, а теперь одно мясное, а второе мясное кушанье заменено капустой, которая здесь считается отдельным кушаньем. По-моему, капуста хороша только с соусом, как приправа к мясу, но не более. Я этим ужасно как недовольна, потому что всегда после обеда остаюсь голодною. После обеда и кофе Федя отправился на почту, где, разумеется, писем не было, а оттуда пошел в читальню. Я все время сидела дома, потому что сегодня было холодно невыносимо, просто как у нас в октябре месяце. Я сидела у окна, пока У меня не заболело горло; потом я пела различные песни. Наконец, пришел Федя, и мы, от нечего делать, сказали приготовить чай.

Сегодня нас целый день бесила наша хозяйка. Мне всегда слышны ее разговоры, потому что она живет стена об стену с нами. Сегодня к ней пришла какая-то ее знакомая. Хозяйка наша была страшно раздражена, и мне кажется, что она часа 3, если не более, разговаривала с нею. Но что это был за разговор! Она не переставала ни на одну минуту, речь лилась, как река. Очень было досадно ее слушать, ведь этакая же говорливая, нелепая <женщина> баба. Ну, что с нею поделаешь; когда она так заговорит, решительно не знаешь, как ей и отвечать. Мне все представлялось, что это она на нас жалуется, потому что мы не заплатили денег. Она поминутно повторяла слова: "Мои дети, мои дети", так что, я думаю, не происходит ли ее гнев от того, что мы когда-то замечали, чтобы ее дети не шумели. Но это было уже так давно, что сердиться было бы смешно. Вообще наше поведение вовсе не заслуживает такого гнева. Вечером мы дружески беседовали, и Федя говорил мне, что он меня страшно любит и что он счастлив.

Понедельник, 29/17 июля

Рано утром была превосходная погода, но к 10 часам, когда я встала, она сильно переменилась, и пошел дождь, который идет и теперь. Скука невыносимая; не знаю, что мне делать. Вероятно, пойду в читальню, хотя мне вовсе не хотелось бы показываться там в таких худых перчатках, какие у меня есть. Целый день сидела дома; было довольно скучно; переводила французскую книгу от нечего делать. Думаю этим заняться, чтобы потом набить руку на переводах и иметь возможность переводить более порядочные вещи... День был серый, скука порядочная, и я только и дожидалась обеда, который и сегодня нам принесли, но он был не слишком хорош. После обеда Федя лег спать на час, а я в то время читала. Когда он встал, мы пошли сначала на почту, а оттуда в читальню. Народу здесь было довольно много, в числе которых были и дамы. Но ужасно пахло капустой, не знаю отчего. У стола мест не было; мы сели к окну. Швейцар тотчас же подал Феде русские газеты, и мы принялись читать, но когда сделалось довольно темно, то мы пересели к столу, над которым находится лампа. Пришел какой-то англичанин и сел читать, но никак не мог устроиться на месте, ворочался страх как, просто ужасно как надоел, производил ужасный шум в комнате, где все стараются сохранить возможную тишину. Я читала "Московские ведомости", а потом "Северную Пчелу". Наконец, беспокойный англичанин пересел на другое место, чему я была очень рада. Пришла какая-то русская дама, которая спросила русских газет, довольно пожилая; прежде была, должно быть, красива, но теперь уже не годится. Она была одета в костюм еще русский, довольно плохой, но так здесь одеваются все русские дамы. Потом пришла какая-то миленькая дамочка, в которую я бы, наверно, влюбилась, если бы была мужчиной. Носик хорошенький, глазки голубые, брови соболиные, но набелена была ужасно, так что все лицо было в морщинах, а между тем ей не более 23 лет. Наконец, часу в 9-м мы пошли домой, холод был невыносимый, а я была слишком легко одета, так что я дрожала, как зимой; я зашла в булочную и купила каких-то Slasten, кренделей, которые хотя мне и не понравились, но которые я потом весь вечер ела, никак не могла отстать. Мне сделалось ужасно холодно, и потом точно что кусало все тело. Мне кажется, у меня начиналась крапивная лихорадка. Я напилась чаю с лимоном и легла на Федину кровать и заснула, а он сидел и занимался, писал что-то. Сегодня он мне сказал, что завтра начнет мне диктовать свою статью. Это очень хорошо, - по крайней мере, у меня будет работа и не придется скучать. Я лежала часа 2, потом перешла на свою постель снова заснула. Федя прощался со мной очень нежно и говорил милые слова.