Потом мы еще несколько времени посидели. Я выпила лимонаду, потому ято У Феди нашлись баденские деньги, ну, а их следует сбывать, иначе потом их нигде не примут. Позвонили, и мы, наконец, сели в вагон. Но ехали только до станции Oos, где мы должны были пересесть в другие вагоны. Я была так счастлива, что мы, наконец, уезжаем из этого проклятого города, в который, я думаю, я никогда больше не поеду. Да и детям своим закажу ехать, так он много принес мне горя. Когда мы ехали с Федей по городу, еще в Бадене, то деньги разделили так: я оставила у себя 5 золотых монет (100), а он взял 7, то есть 140 франков. За багаж Федя отдал 10 флоринов, то есть истратил уже тут, при отъезде, 100 франков. Ну, каково же было бы наше положение, если б мы выехали, не заложив вещей, а имея всего-навсего 140 франков. C этими деньгами мы не доехали бы даже до Базеля. Право, это было очень умно, что мы здесь заложили, хотя, может быть, от этого вещи и пропадут. Но ведь что же делать, они ведь так и предназначены, чтобы пропасть, не здесь, так в Женеве, не в Женеве, так где-нибудь в другом месте, а что они пропадут и не доедут до России, то я готова отдать руку на отсечение. В вагоне было очень жарко, и мы с Федей принялись есть красный виноград, который я не забыла взять с собою. Виноград оказался очень вкусным, так что мы жалели, что у нас не было еще.
Чрез несколько времени приехали на станцию Oos. Один из наших спутников сел в вагон на Страсбург, а мы должны были подождать здесь поезда на Базель. Феде захотелось купить красного винограду, который здесь продавала какая-то девочка. Он подошел к ней и спросил: "Сколько стоит?" Она отвечала: "4 Kreuzer", в нос и протяжным тоном (как Федя умеет очень хорошо говорить и передразнивать). Он взял ветку винограда и подает ей 4 Kreuzer'а, она отвечает - "6 Kreuzer". В это время к ней подошел какой-то мужчина, взял 2 ветки и спросил, сколько стоит. Она отвечает: "14 Kreuzer'ов, - следовательно, она уже успела набавить и тут по одному Kr. Федя вышел из терпения и ничего не купил. Тут встретилась женщина с кружками пива, и мы, которые, кажется, с самого Дрездена всего раза два пили пиво, с радостью ухватились, и Федя выпил два стакана, а я один. В это время подъехали вагоны, но кондуктора не оказалось, так что мы бросались из одного вагона в другой; везде было полно, везде нас отсылали, так что мы решительно не знали, что нам делать, а между тем кричат, что поезд сейчас пойдет. Наконец, Федя нашел какой-то вагон, и мы сели. Нашими пассажирами были две старушки, дама, ехавшая в Базель и обладавшая железною палкою (для горных прогулок), потом старая дама в трауре с очень злым и суровым лицом, но, которая, я думаю, очень бы желала выйти замуж, и, наконец, один молодой немец, которому я при самом входе наступила на ногу и тотчас же извинилась, а он был так любезен, что простил мне эту неловкость и помог мне устроиться. Мы кое-как уложили [вещи], и поезд отправился. Федя сел наискось от меня; мы с ним начали разговаривать по-русски, потому что, вероятно, нас никто не понимал. Этот молодой человек обнаружил с первого раза большое желание с нами вступить в беседу и спросил сейчас же Федю, на каком языке мы говорим, и вообще начал разговор. Спросил, куда мы едем, и как-то разговор коснулся паспортов. Федя вынул свой и показал. Вдруг эта дама в трауре спросила: "Неужели в России еще нужны паспорта, - вот в Англии, то ли Дело, никогда не спрашивают паспорт; во Франции даже, где строгость на паспорта большая, в таможне, если заговорить на английском языке, сейчас же сочтут за англичанина и, следовательно, паспорта требовать не будут". Она с насмешкой отзывалась о России. Потом заметила о трудности русского языка и, обратившись ко мне, спросила, сколько в русском языке склонений. Я, право, уже позабыла об этом и наудачу сказала, что 3. По счастью эта дама, которая оказалась немкой, объявила, что в русском языке столько грамматик, сколько и склонений: по одной - 3, по другой - 2, по третьей - 4. Потом она вступила в разговор с молодым человеком. Тут обнаружилось, что она в молодости занималась английским языком и вообще, что она очень образованная особа, знает по-французски, немецки и по-латыни. Молодой же человек продолжал увиваться за Федей и показал ему свою книгу "Путешествие по Швейцарии", с картинками, какого-то Мейера. Очень хорошее издание. Потом я все время читала эту книгу и рассматривала картинки. Он несколько раз заговаривал со мной о России, и я ему довольно бойко отвечала. Действительно, я замечаю, что становлюсь способной говорить не с одной только Мари или Терезой: "Приготовьте, Мари, кофе", а также могу вести и обыкновенные разговоры. Это меня очень радует, потому что этак, пожалуй, я ворочусь в Россию хорошо говорящей по-немецки и по-французски, так как в Женеве все время буду говорить по-французски. Немка в трауре сказала мне, что я больше похожа на немку (ишь, ведь вздумала мне сделать комплимент, - ведь это можно принять за грубость), и оба с молодым человеком подтвердили, что я отлично говорю по-немецки. На какой-то станции, где мы остановились на 10 минут, Федя позвал меня пить кофе; он, действительно, был хорош, но я боялась, чтобы нам не опоздать, и потому едва допила мою чашку. Дама в трауре все сторожила, чтобы не заняли наш вагон, так как в вагонах все места были заняты. На которой-то станции, не знаю, дама в трауре вышла. По дороге к нам сели еще двое молодых людей - девушка лет 18-ти, не более, и господин лет 20. Потом я узнала, что это были молодые супруги, но сначала не могла понять и думала, что это жених и невеста. Он мне не понравился, но она, должно быть, его очень любит. У нее довольно неправильное, но милое лицо, такое простодушное и открытое, так что приятно было на нее смотреть. Как она смотрела на него, точно любовалась, как они вместе смеялись! В Фрибурге они вышли, и у нас опять стало свободно в вагоне. На какой-то станции, не помню, на которой именно, где мы оставались 10 минут, мы вышли купить бутербродов: у Феди не было мелочи и он отдал разменять 10 франков. Но как-то так случилось, что продававший, разумеется, с своего ведома, не сдал Феде одного франка, так что взял за бутерброды не 14, а 42 Kreuzer. Тут зазвонили, и я побежала к вагону; он уже был заперт, и наш молодой человек пригодился для того, чтобы закричать кондуктору и помочь мне отворить двери. Я взошла, и дверь за мной опять заперли, а Федя все еще не шел. Я просила кондуктора подождать и ужасно боялась, чтобы поезд не ушел без Феди. К тому же у меня не было билета, так что мне пришлось бы, вероятно, остановиться на первой ближайшей станции и ждать Федю. Наконец, он показался, и мы отворили ему дверь. Кондуктор, который заметил, что я просила искать моего мужа, подошел к нашему вагону и спросил, все ли тут? Федя пришел в ужаснейшем гневе; он рассказал, что торговец, сдав деньги, показал вид, что не слышит разговора Феди, и начал говорить с другими. Федя кричит изо всей мочи, чтоб тот отдал его франк, а в то же время кондуктор кричит, что поезд сейчас отправляется. Федя в ужаснейшем гневе рассказал это молодому человеку и притом прибавил очень громко, что нигде нет столько мошенников, как в Германии. На это наши дамы, две старушки, сказали громко друг другу, что "это неправда"; молодой человек был, однако, настолько, любезен, что согласился с Федей и сказал, что с ним тоже случалось, что его обманывали. Вообще это, мне кажется, один из немцев, который не глупый патриот и не станет утверждать, что немцы решительно все честные люди. Разумеется, между ними найдутся люди, которые будут не хуже русских, но в большинстве это ужасные мошенники. Дамы эти решительно на нас рассердились, особенно, я думаю, на Федю, но потом, когда мы стали подъезжать к Базелю, они переменили гнев на милость, и одна из них очень ласково разговорилась со мной. Я, чтобы смягчить неловкость, сказала, что я прожила в Германии 4 месяца и что мне она очень понравилась, и что я люблю немцев. Этим я, разумеется, помирила их с собою, так что, когда мы стали проезжать близ Рейна, то она меня насильно уговорила непременно сесть у ее окна и смотреть, хотя мне было это неприятно, потому что ветер бил сильно в лицо. На пути от Бадена до Базеля нам приходилось очень часто ехать в тоннелях, иногда небольших, а иногда очень больших. Особенно раз случилось ехать в тоннеле, который тянулся, я думаю, версты 3, если не больше. Это был самый большой тоннель, и на этот раз даже зажгли фонари, вероятно, во избежание какого-нибудь несчастия или воровства. Довольно любопытно видеть, как вдруг въезжаешь в полную тьму, едешь с каким-то странным шумом и вдруг вылетаешь на свежий воздух. Федя мне говорил, что хотели прорыть тоннель под Mont-Senis, но там пришлось бы ехать таким образом 13 верст; ну и начались такие страшные скопления газов, что решительно невозможно было дышать, и поэтому решили оставить этот план без действия (исполнения). Сегодня мне в первый раз пришлось увидеть горы, покрытые облаками, то есть такие, над которыми облака висят. Это довольно странное явление: иногда верхушки гор бывают открыты, а на средине висят облака. Сегодня в первый раз видела швейцарские горы и настоящие швейцарские дома, очень неказистые, низкие, с высокими деревянными или соломенными крышами. Мы несколько верст ехали вдоль Рейна, но здесь он удивительно имеет какой странный вид. Очень широкий, но средина покрыта камнями, поверх которых нет воды, а вода проходит в нескольких местах небольшими ручейками. Это очень обезображивает реку, придает ей крайне некрасивый вид, какой-то обнаженный, что очень некрасиво. В других местах река довольно широка, вся покрыта водой зеленоватого оттенка, что я вижу тоже в первый раз. Наконец, часов в 8, мы приехали в Базель. Молодой человек был так любезен, что вынес наши вещи, отдал нам их и пожелал счастливого пути. Мы вошли в вокзал, где долго стояли и ждали своих чемоданов. У нас на билете было написано, что путешественники, во избежание замедления в выдаче багажа, должны быть сами при осмотре их чемоданов на станции Баденской железной дороги; мы думали, следовательно, что и наши чемоданы будут осматриваться. Молодой человек опять нас нашел и уверил, что не следовало нам вовсе ожидать чемоданов, а что они просто прямо отправятся в Женеву. Федя спрашивал об этом то у одного, то у другого, но никто не давал положительного ответа. Наконец, взяв наш небольшой багаж, мы вышли и сели в омнибус, на котором было написано "Hotel Goldenes Kopf"; про него немка в трауре сказала, что это довольно дешевый отель. Мы уселись, причем Федя наступил на ноги каким-то англичанам. Потом он вздумал вылезать и опять пошел узнавать, что такое будет с нашими чемоданами. Федя обратился к одному немцу и, видя, что тот его не понимает, спросил: "Вы, знаете по-французски"? Тот тотчас же указал на другого чиновника. Тогда Федя, обратившись к нему, начал объяснять ему дело по-немецки, и так успешно, что другой немец сказал: "Да ведь вы хорошо говорите по-немецки". Тут Федя узнал, что, если у него есть что-либо запрещенное, тогда ему нужно дать осмотреть, а что его вещи прямо отправятся в Женеву. Федя воротился опять в карету и опять чуть не наступил, а может быть, и наступил на ноги англичанкам, с которыми был какой-то седоволосый господин.
Мы проехали большой город и переехали через Рейн, среди которого стоит часовня с крышей, покрытой разноцветными щиточками. Среди моста, я заметила, стояли два-три старика. Все они были ужасно пьяны и о чем-то спорили. "Вот какова свобода швейцарская, - подумала я, - вот тебе и раз, хороша свобода!" В Германии, по крайней мере, пьяных не было видно, а тут на каждом шагу. Наконец, нас привезли к гостинице, которая стоит прямо на берегу Рейна, и вид на Рейн очень хорош. Вечером я реку хорошенько не могла рассмотреть, но заметила, что очень шумит, очень быстрая река, так что шум долетает и до нас, до 3-го этажа. В гостинице и главный кельнер, и носильщик, - все были пьяны. Они нас почему-то приняли за одно семейство с этими англичанками и ввели в одну и ту же комнату. Показали нам комнату в 5 франков и сказали, что есть другая комната, этажом выше, которая ходит 4 франка. Мы, разумеется, захотели в ту, и нас свели в третий этаж. Комната, действительно, довольно хороша, с двумя постелями. Мы взяли наши вещи и просили, чтобы нам принесли чаю и котлет. Служанка у нас оказалась довольно хорошей женщиной, лет 28, и очень расторопной и понятливой. Она сейчас же принесла нам чаю и котлет. К чаю был принесен мед. Вижу в первый раз, что здесь к кофею и к чаю приносят мед. Но мы отослали его назад. Принесла также маленьких булочек и масла очень свежего, так что я с большим удовольствием съела несколько кусочков, Федя вдруг объявил мне новость, то есть, что он на меня сердится, потому что когда мы ехали в карете, и он начал мне рассказывать, то я, будто бы, не обратила на него внимания, а смотрела по сторонам, так что он на это обиделся. Я уверила его, что я это сделала, вовсе не желая его обидеть, а сама очень удивилась, что ему вдруг вздумалось прекратить разговор. Мы напились чаю, съели котлеты, и я легла на свою постель. Потом Федя разузнал, где самое необходимое место, и указал мне, но неудачно. Когда я лежала в постели, мы с Федей разговаривали о нашей будущей дочке Сонечке. "А вдруг, - сказал Федя, будет у нас не Сонечка, а Миша, умный мальчик". Я отвечала, что я буду так же рада, если будет Миша, умный мальчик. Что я буду так же счастлива, кто бы ни родился, что теперь, если б это чем-нибудь дурным кончилось, то я была бы глубоко несчастлива. Потом мы принялись рассчитывать и вывели, что у нас родится дитя в конце января или в феврале месяце, и что для этого времени необходимо деньги иметь во что бы то ни стало. Федя приходил прощаться, целовал меня и похвалил, что я была так благоразумна дорогой, что меня не рвало и даже очень немного болела голова. Потом мы заснули, и я видела во сне деньги. Право, я сделалась нынче такая корыстолюбивая, что только и думаю, что о деньгах и о золоте.
Четверг, 24 августа/12 августа. Базель
Проснулись мы часов в 8 и тотчас же начали вставать, потому что нам хотелось еще до отъезда пойти осмотреть город. Когда мы позволили служанку, оказалось, что всего только около 9 часов. Но такая досада, сделался дождь и такой сильный, что, право, нельзя было и подумать идти куда-нибудь. Но я уверена была, что пока мы станем одеваться, дождь пройдет; так и случилось. Мы спросили кофею. Нам подали, и опять с медом. Что тут делать? Вчера мне удалось отдать ей назад мед и молоко, но теперь это невозможно. Одно хорошо - это булки; до такой степени прекрасны, что чудо, да и масло подали отличное, совершенно свежее, вероятно, сегодня только что сбитое. Наш N в третьем этаже с прекрасным видом на Рейн. Это довольно широкая река, очень быстрая, так что постоянно шумит. Чрез Рейн - мост, половина его каменная, а другая половина деревянная, для развода. Среди моста часовня с черепичной цветной крышей. Напротив, на другом берегу Рейна, какое-то большое здание, вроде казарм. В двух шагах от нашего дома находится так называемое Gewerbehalle, в роде нашего Пассажа, где находится, как я прочитала в Указателе, до 300 магазинов. Вход свободный. Мне было немного досадно, что у меня не было времени сходить туда посмотреть, что это такое. Вчера, когда мы ехали по мосту, это здание было освещено снизу доверху, что представляло хороший вид. Мы напились кофею довольно скоро и отправились осматривать город. Вышли на улицу, идущую от моста к железной дороге, Eisenbahnstrasse, и хотели было по ней идти к Mtinster'у 40, но нам попался комиссионер, который показал нам ход к собору по переулку, в гору. Мы пошли. Господи, какой грустный вид представляет этот город; дома большие каменные, 3-х-этажные, но у всех домов закрыты окна ставнями, хотя день был вовсе не жаркий. Это придает такой унылый вид городу, просто даже ужас берет. На улице движения очень мало, только кое-где пройдет какая-нибудь старуха или господин, а то улицы представляют вид города, в котором только что была холера. Право, мне кажется, ужасная скука жить в этом городе. По дороге к собору мы увидели большое здание, которое, как я догадалась и как после действительно оказалось, было здешний Museum. Мне показалось, что я читала в Указателе, что музей открыт от часу до трех. Дама в трауре говорила, что там нет ничего хорошего, и что он интересен разве для того, кто изучает искусство, то есть исторически. Мы прошли опять к собору, который мне очень и очень понравился, а Федя так объявил, что он ничего хорошего в нем не находит. Выстроен он из красного песчаного камня, длинный корпус с двумя башнями на лицо. Башни готического стиля, очень древние. Не знаю, к какому столетию относится этот собор, но говорят, что он был разрушен землетрясением и потом уже восстановлен. Построен же был он Генрихом II и женою его Кунигундою. Только некоторая часть осталась прежней постройки, а прочее уже сделано после землетрясения. Сначала мы смотрели на собор издали, а потом подошли к дверям, думая войти в храм. Но на стене оказалась надпись, что кто желает осмотреть собор, тот должен обратиться напротив собора в N 13-й. Мы обошли его с другой стороны и прошли чрез кладбище, мрачное, строгое, угрюмое. Федя сначала сказал, что не желал бы быть здесь похороненным, но потом ему здесь понравилось, потому что уже было так покойно. Кладбище это, должно быть, очень древнее, потому что плиты на полу очень старинного устройства, буквы уже совершенно стерлись, а на которых остались, то все больше латинские надписи. Мы заметили, что здесь как-то больше похоронено женщин, чем мужчин. Мы прошли по кладбищу, которое крытое и под сводами, и вышли к другой стороне собора, выходящей на Рейн. Сзади собора над Рейном устроена площадка и две каштановые аллеи, очень густые и темные. Это место называется Pfalz. Отсюда очень хороший вид на Рейн и окрестности. Тут только увидела я в первый раз вблизи и не в темноте Рейн. Он здесь совершенно зеленоватого цвета, в некоторых местах грязно-зеленого, а в других - совершенно прекрасного зеленого цвета. Потом обошли Minister со всех сторон и опять вышли к главному входу. В эту минуту мы увидели, что дверь в собор была не заперта - это, должно быть, тоже путешественники вошли в него; мы хотели то же сделать, как вдруг, как бы нам назло, дверь затворилась. Но через минуту оттуда вышла какая-то женщина, у которой мы спросили, можно ли войти в собор. Мы было и сами собирались сходить в N 13 и попросить показать собор, но боялись цены. Нам представлялось, что, пожалуй, смотритель вздумает сделать нам сюрприз и спросить 10 франков, а эта сумма при наших деньгах очень и очень значительна, так что рисковать этим для осмотра собора (который мог оказаться неважным), право, было невозможно. Эта женщина сказала нам, что осмотреть собор можно, и что следует заплатить по 50 сант<имов> с человека. Ну, на эту сумму мы еще довольно богаты. Мы спросили, кому дать деньги; она отвечала, что тому, кто будет нам показывать. Мы вошли в собор; он мне очень понравился. Федя же меня поддразнивал и говорил, что этот собор не представляет особого интереса, а вот я бы посмотрела Миланский собор. Ну, ведь это напрасно говорить, - ведь Миланского собора, я, может быть, никогда не увижу, так как же могу я сравнивать с теми зданиями, которых никогда не видала. Храм этот именно такой, какой следует иметь протестантам. Внутри собор представляет длинную залу из серого мрамора, которая поддерживается высокими простыми колоннами того же цвета; окна высокие и заставлены стеклами разноцветными, такими, как у нас в Исаакиевском соборе, в алтаре. Но стекла эти удивительной работы, так хороши, что, мне кажется, это самое лучшее из всего храма. Особенно хороши 5 огромных окон, нарисованных таким образом. Храм уставлен весь стульями и дубовыми скамейками. Алтаря нет, то есть имеется мраморный стол, ничем не покрытый и безо всяких украшений. Мне эта простота нравится: этот серый мрамор в соединении с огромными прекрасными стеклами представляет очень хорошую картину. Простота удивительная, но вместе с тем и изящная. На правой стене находится резная дубовая кафедра, относящаяся к 14-му столетию. Женщина нам ее показала, и Федя ей заметил, что это единственная хорошая вещь во всем соборе, на что она его спросила, не католик ли он? Потом мы взошли по ступеням, и она нас ввела в Salle de Conseils {Зал Соборов (фр.). }, в котором собирались тайные собрания от 1431-1434 гг. и где был низложен папа Евгений IV 41 и замещен папою Феликсом каким-то. Это не слишком большая комната позади церкви, к которой ведет небольшая лестница. Когда мы вошли туда, там уже находилось очень много посетителей, но женщина занималась исключительно нами и рассказывала обо всем. Она нам показала большой резной сундук старинной работы, где сохранялись священные сосуды. Потом показала нам ларчик Эразма Роттердамского из слоновой кости, дивной работы, потом вещи, принадлежавшие "a la reine Anna" {Королеве Анне (фр.). }. На окнах висели стеклянные картины, изображавшие различные города Швейцарии в их древнем виде. Тут же был большой шкаф, где хранились различные священные сосуды, служившие при католических священнодействиях: серебряные евангелия, кресты и другие вещи очень древней работы. На стене она показала нам снимок с картины Holbein'а, изображающей "Танец смерти", где представляется смерть, окруженная различными людьми. Посмотрев картину, Федя сказал: "Славны бубны за горами", то есть что про эту картину так много говорили и кричали; но, может быть, снимок оказался не бог знает что. Тут же находилось еще несколько старинных картин Holbein'а. Мы, наконец, вышли из этой залы, и она нас повела показать гробницы разных королей, очень старинные, как видно по скульптуре. Тут же показала она довольно обыкновенную плиту в стене, которая служит памятником Эразму Роттердамскому, а в двух шагах, на полу, его могилу 42. Памятник довольно плохой (ему должно было бы сделать лучший), из желто-красного мрамора с золотыми буквами, какие нередко встречаются у нас на Охте. Потом указала на огромные окна со стеклами, изображающие короля Генриха II и его жену, основателей храма. Тут же в церкви находился прекрасный орган. Наконец, мы вышли, заплатив ей 1 франк. Она этим осталась очень довольна.
День был довольно мрачный. Мы немного посидели и отдохнули под деревьями на скамейке около Munster'а. Мы пошли к музею. Пивная дверь была заперта, и, как сказала нам одна старушка, нам следовало позвонить, но мы не решились. Сначала зашли с одной стороны, потом с другой, но ничего не помогло. В городе ужасная тишина и скука; только и есть живое, так это разные школы, которых здесь очень много; со всех сторон слышатся крики и громкое пение, да где-то за рекой пели девушки, да так звонко, что до нас очень ясно доносились их выкрикивания. Это пение и крики только и нарушают страшную, гробовую тишину всего города. На другой стороне реки в продолжение получаса не видно было ни одного человека, точно город весь вымер. В 11 часов, именно в то время, когда мы подходили к музею, школы распускаются. Мальчики-школьники с самым веселым видом бежали из школы, со смехом и хохотом; некоторые тут же на улице твердили свои уроки, другие просто бежали, но так весело было на них смотреть, на их веселые, милые лица. Сзади них шел их учитель, молодой человек лет 20, не более, но чрезвычайно серьезный и старающийся это показать. Мы обратились к нему, прося нам сказать, можно ли осмотреть музей. Молодой человек, который, вероятно, не привык к разговорам с посторонними, очень покраснел и сказал на ломаном французском языке, что осматривать всегда можно, и, желая нам услужить, сильно позвонил в колокольчик, а сам раскланялся и ушел. "Вот тебе и раз, - сказала я, - позвонил сильно, да нас и оставил расплачиваться; что-то теперь будет? Пожалуй, сделают выговор за такой шум". Дверь музея отворилась, и вдали У небольшой решетки показался какой-то толстый господин, которого мы спросили, можно ли осмотреть музей; он отвечал, что можно, и принял от меня зонтик. Мы пошли наверх и смотрели по дороге разные рисованные карандашом картины, подаренные какою-то M-lle Zinger или не знаю, как ее там. Наконец, поднялись до самого верху и здесь нашли закрытую дверь, но через стекла мы видели, что и там тоже разные люди ходят, а среди них ходит какая-то госпожа с вязаньем в руках. Надпись говорила, что следует позвонить, но она нас раньше увидела и, отворив для нас дверь, снова заперла ее на ключ. Я решительно не понимаю. к чему такие предосторожности. Право, неужели это из боязни, что унесут что-нибудь; но потом я догадалась. В первой зале нет ничего хорошего, какие-то снимки с картин, не стоящие внимания. Дама приглашала нас войти и указала нам на картину Гольбейна-младшего. Здесь во всем музее только и есть две хорошие картины: это "Смерть Иисуса Христа", удивительное произведение, но которое на меня просто произвело ужас, а Федю так до того поразило, что он провозгласил Гольбейна замечательным художником и поэтом. Обыкновенно Иисуса Христа рисуют после его смерти с лицом, искривленным страданиями, но с телом, вовсе не измученным и истерзанным, как в действительности было. Здесь же представлен он с телом похудевшим, кости и ребра видны, руки и ноги с пронзенными ранами, распухшие и сильно посинелые, как у мертвеца, который уже начал предаваться гниению. Лицо тоже страшно измученное, с глазами полуоткрытыми, но уже ничего не видящими и ничего не выражающими. Нос, рот и подбородок посинели; вообще это до такой степени похоже на настоящего мертвеца, что, право, мне казалось, что я не решилась бы остаться с ним в одной комнате. Положим, что это поразительно верно, но, право, это вовсе не эстетично, и во мне возбудило одно только отвращение и какой-то ужас, Федя же восхищался этой картиной 43. Желая рассмотреть ее ближе, он стал на стул, и я очень боялась, чтобы с него не потребовали штраф, потому что здесь за все полагается штраф. Другая картина, на которую стоит посмотреть и которая прежде была в частной галерее, это - "Морской вид" Калама 44. Это превосходная картина, такой я еще и не видывала. Дама эта была так любезна, что предложила мне посмотреть на картину в трубку, то есть не со стеклом, а просто вроде стереоскопа, но без стекла, так что это заменяет кулак, в который обыкновенно смотрят на картину. Трубка очень помогает смотреть, потому что резко отдаляет. делает предметы более рельефными. Другие картины не стоят внимания. Из других вещей здесь замечательны были две фантастические фигуры: одна, представляющая маленького человечка с высунутым языком и шестью руками, а другая - что-то вроде монаха. Мы кончили осматривать и вышли в ту комнату, откуда вошли, и здесь смотрели на разные книги, писанные еще до книгопечатания и потом впервые напечатанные в виде карт с надписями и с картинками, которые удивительно хороши, особенно с золотом. Дверь по обыкновению была заперта, и Феде пришлось идти за дамой в другую залу и попросить отворить нам дверь. Она сказала, что сейчас поведет нас сама в другую залу редкостей. Делать нечего; хоть мы вовсе и не были расположены смотреть на здешние редкости, но от ее приглашения невозможно было отказаться, и мы отправились вниз. Я забыла сказать, что тут в коридоре, есть еще разные римские древности - копья, мечи, шпоры, горшки и прочие вещи, найденные в земле. Долго мы с Федей рассуждали, следует ли ей дать что-нибудь, или что это у них такое обыкновение показать все свои сокровища посетителям, а если дать, то что именно, сколько именно; ведь не знаешь, она может и обидеться, если дать или если дать очень мало. Ввела она нас в комнату, где находились разные камни и минералы, в которых мы решительно толку не понимаем. Отсюда в другую залу, где находятся чучела разных животных, больших и маленьких, и огромный выбор птиц и бабочек. Мы это очень мало смотрели, потому что спешили домой. Хотели еще зайти где-нибудь пообедать, да идти домой, чтобы не опоздать к поезду в 2 часа. Так что мы только мельком прошлись по комнате и стали выходить, но дверь, по обыкновению, она за нами заперла и поэтому вышла отворить. Мы решили ей ничего не давать, чтобы не осрамиться, но когда мы вышли, то она сказала, чтобы мы были так добры и заплатили ей за вход сюда. Федя не понял ее сначала и переспросил, но я спросила, сколько ей следует. Она отвечала, что это от нас зависит. Федя дал ей франк, и она, кажется, осталась очень довольна. Мы поспешили уйти, пока нам не показали еще каких-нибудь бразильских сокровищ. Я почти бегом выбежала из галереи, потому что боялась, что опять что-нибудь возьмут с нас. Какие это, право, немцы: непременно если что устроят, так в больших размерах, напр., если есть галерея, то следует устроить и библиотеку, и физический кабинет, и минералогический и зоологический, и даже механический, хотя в одном из них, может быть, всего навсего находятся две-три машины; но непременно, если у других есть, то как же и нам отстать, и нам непременно следует то же самое завести и у себя, хотя очень мизерное и малое, но непременно завести. Вышли мы из музея и не знали, куда нам идти. Если б я была одна, я бы тотчас же отправилась на Fischmarktbrunnen, где, говорят, отличный фонтан; но ведь с Федей не сладишь: он только станет браниться, что мы так много ходим, а толку нет. Потом я, может быть, пошла бы посмотреть, что это такое за Spalenthor 45, но это, кажется, за рекой, а времени у нас было мало. Федя и то бранился, зачем мы ходим, и раз окончательно отказался идти, сказав, что дальше не пойдет. Мы никак не могли выбрать себе гостиницы, чтобы пообедать. Везде написано "Кафе", а взглянешь, то окажется непременно лавка, где сидят мастеровые и пьют пиво, так что зайти и невозможно. Мы проходили через площадь, на которой находится ратуша - Rathaus, старинное здание, очень красивое. На стенах его нарисованы различные фигуры - рыцари, дамы с рыцарями и т. д. На стене висят часы, а над ними находится вроде маленькой часовни, под которой стоит какой-то офицер с мечом в руке. Вообще это здание мне очень понравилось, - оно очень старинное, это видно по постройке.
КНИЖКА ТРЕТЬЯ
Четверг 5 <сентября>/24 <августа> 1867
Сегодня я проснулась довольно рано и принялась читать роман Бальзака "История бедных родственников" 1, который мы вчера взяли в нашей библиотеке. К стыду моему, я должна признаться, что я не читала ни одного романа Бальзака, да и вообще очень мало знакома с французской литературой. Вот теперь-то я и думаю на свободе, когда у меня нет никаких дел, приняться за чтение лучших французских писателей, особенно под руководством Феди, который, конечно, сумеет выбрать мне сам<ое> лучшее, и именно то, что стоит читать, чтобы не терять времени на чтение совершенно пустых вещей.
Часу в 9-м я отправилась к нашим хозяйкам, чтобы поторопить их насчет кофе. Они мне начали говорить о близком приезде 1арибальди2 и о том, что все государства решительно завидуют их свободной стране и непременно желают одолеть Швейцарию, потому что здесь уж так хорошо, что всех их берет зависть. Вообще наши старушки уверены, что лучше их Швейцарии ничего быть не может, и что забота всех только в том и состоит, чтобы взять себе прекрасную гористую страну.