Воистину -- Вы ответили мне как сестра, горячо, быстро и открыто; и что ценнее, ценнее всего -- не утаив и своего материнского горя. Да, это ужасно; и этот грех бросанья женами мужей не истребится, пока не преобразуются понятия о браке. Ведь женщина -- хоть бы Ваша невестка (хоть у меня есть мысль, что она образумится) или Суслова, будь она помоложе и переживи меня -- не только загубит жизнь человека, но по его смерти придет получить его пенсию. И все законы на ее стороне: да потому и на ее стороне, что "таинство брака" сведено не к жизни брачной в ее существе, а к "церковно-книжной записи", занумеровыванию. От этого и семейная жизнь всюду расстраивается; какая бесстыдным нужда нести тягости брака, когда через церковную запись они уже вперед все права и до могилы получили. Ваша невестка расторгла брак в его существе; пригрозите ее лишить и того, что она фиктивно удерживает -- имя и средства мужа -- и она вернется к нему. Вот где корень дела. Прежде всегда понимали, что брак в самом прохождении его есть таинство, а не только в моменте венчания, и от этого семьи не раскалывались; под "древом" семейным был "корень".

Спасибо Вам, уважаемая и дорогая, за предложение денег; сейчас уже я занял, в будущем правда я обращусь к Вам в нужде; и правда мы кое-что сделаем с Вами над бумагами Фед. Мих., например], письмами к нему в пору издания "Дн[евника] писателя". Да и вообще Фед. Мих. -- это не исчерпанная руда, в коей и потомки наши станут черпать. Спасибо Вам горячее и за доброе чувство к Варе: она не избалована им; и слишком, слишком нуждается в ласке. Разве все такие как Вы? разве она не чувствует, что право оскорбить ее -- остается у всякого? и хоть грубые люди -- но разве не пользовались, даже иногда не нарочно, и она бедная вся дрожит, когда мельком, в разговоре, кто-нибудь упомянет слово "наложница". Это слово (она ужасно неопытна) стало ее кошмаром, гонящимся за нею звуком: и сколько, сколько раз я ее убеждал не думать, что чуть она имелась в виду, или что они "что-то знают" о ней. Верно она Вам говорила (я говорил Ник[олаю] Николаевичу] Стр[ахо]ву), что мы все-таки повенчаны, без чего ее старушка мать не хотела ее отдавать: "мне легче живой лечь в могилу, чем видеть свою дочь потерявшею себя"; и обвенчал ее деверь, брат покойного ее мужа, а теперь старушка ее мать только и дышит нами, обоих нас без памяти любя. И вот, подите же, судьба какая: именно эта встреча и сделала меня религиозным писателем, т.е. пробудила отвращение ко всему светскому и суетному, и обратила мысль к вечным основам жизни, и к вечным человеческим чувствам. Дочери Вашей, я думаю, нужно будет поехать к брату: есть опасность, что он запьет; я помню, что когда Суслова от меня уехала -- я плакал, и месяца два не знал, что делать, куда деваться, куда каждый час времени девать. С женою жизнь так ежесекундно слита, и так глубоко слита, что образуется при разлуке ужасное зияние пустоты и искание забвения вот на этот час -- неминуемо. Отсюда великие нравственные крушения оставляемой стороны: вино, карты, и чаще именно вино, которое не мешало бы думать об оставившем человеке (невестка); но потом являются карты и женщины, и вот идет прахом и имущество. Это ужасно, но за нравственным разорением, за разрушением "уютного крова" идет и хозяйственное разрушение. Непременно около такого человека должна быть помощь, и счастье, когда тут может быть мать, сестра. Прощайте, дорогая (простите, ради Бога, что так Вас называю) -- крепко Вас обнимаю и всего, всего лучшего Вам желаю.

Ваш преданный

В.Розанов

16. Розанов -- Достоевской

13 марта 1898 г.

Глубокоуважаемая Анна Григорьевна!

Боюсь, не захворали ли Вы? боюсь, нет ли горьких известий с юга?

Пишу это письмо Вам, чтобы напомнить о предложении Вашем по истечении 3-ей недели Великого поста съездить к Победоносцеву и поговорить о моих детях. Зная Вашу точность и деловитость, и что слово Ваше "мимо" не идет, я и не хотел Вам писать, но Варя тревожится, а я ей объясняю, что у Вас самой что-нибудь не ладно. Да хранит Вас Бог. Варя Вам кланяется.

Преданный Вам