Глубокоуважаемая Анна Григорьевна!
Сердечно Вас благодарю за умный, осмотрительный и внимательный опрос юрисконсульта Победоносцева; да, мудреная это вещь, но расторжение связи отца с ребенком есть столь явно демоническая тенденция, что она крайне опасна для существа религии и церкви, если только содержится в ее принципах. Победоносцев с сердцем и далеким, проницательным умом; он полон жажды мира; и знает, что до времени скрывающиеся под водою камни обнаруживаются в полую воду. Религия и церковь вся держится на твердынях родительских чувств; и противополагать их, -- повторяю, не столько для них, сколько для существа церкви, существенно опасно. Конечно, моих детей я никогда не брошу, не пойду "в путь века сего"; но что косвенно, через переименование их в "Николаевых" и "Александровых", когда они по плоти "Розановы", мне как бы подсказывается: "брось их", "брось любящую тебя жену", самоотверженную, трудящуюся, -- потому что "записанная за тобою" гуляет на стороне: повторяю, это не потрясая любви моей и сознания долга, косвенно и отдаленно тревожит фундамент церкви. Приписать детей в мой формуляр -- это формальность, которая кровного ущерба никому не приносит; от Сусловой у меня не было детей; она сама ко мне никогда не вернется; пользоваться проституцией, мне предлагаемой "обычаями", дозволенною "законами" и терпимою церковью -- я не хочу; а следовательно и церковь имеет долг "помочь в субботу вылезти из ямы впавшему в нее"; т.е. она имеет долг сказать: живи брачно, не грязнись в проституции, и не отрицайся детей своих. Это круг понятий, довольно ясный и существенно небесный, Божеский. Мне было бы все-таки отрадно, если бы Вы хотя переслали мои два письма, -- которые я Вам дал [по всей видимости, речь идет о письме No 13 наст, публикации. -- Э.Г.], и это -- Константину] Петровичу. Он с сердцем человек, в нашу пору уже единственный (или из немногих) по проницанию. Вы же написали о детях один исход, указанный юрисконсультом: "можете Вы лично обратиться в суд с просьбою об усыновлении детей -- и возможен случай, что суд просто забудет опросить и жену Вашу, согласна ли она на запись в формуляр Ваших детей". Вот эту забывчивость Конст. Петрович мог бы внушить суду; и судьба детей моих могла быть устроена. Несколько строк частного письма -- и "впавший в яму в субботний день" был бы вытащен.
Глубоко преданный Вам
В.Розанов
19. Достоевская -- Розанову
29 октября 1900
Глубокоуважаемый Василий Васильевич!
Пишу Вам из "прекрасного далека", из Ялты, куда уехала я в конце сентября. Мне хотелось провести осень в теплом климате; главная же мечта была: пожить вместе с сыном в Ялте и Симферополе. Мечта моя исполнилась, и я провела девять счастливых дней. Сколько мы с сыном переговорили, сколько смеялись и спорили и почти заново познакомились друг с другом. В самом деле, Василий Васильевич, живя в разных концах России и видаясь 3-4 раза в год на короткое время, мало-помалу отвыкаешь от сына, не знаешь его радостей и горестей и почти перестаешь понимать его. А это порождает недоразумения и приносит немало огорчений. Зато какое же счастье, когда свидишься надолго и когда все станет ясно!
Но я все о себе, а мне так бы хотелось узнать о житье-бытье Вашем и Вашей дорогой семьи. Что Вы полны душевной бодрости и Вам хорошо пишется -- это я вижу из Ваших нововременских статей1 и душевно этому радуюсь. Как здоровье Вашей милой жены? Как поживают детки, особенно Танечка и маленький Вася?2 Надеюсь, что он теперь уже ходит и говорит на своем неизвестном языке. Варваре Дмитриевне прошу Вас передать мой сердечный привет.
Из Симферополя я перебираюсь в Москву, где предполагаю пробыть до половины декабря. Мне хочется закончить проверку каталога моего Московского Музея с тем, чтобы, вернувшись в Петерб[ург], приняться за печатание3. Если захотите подать о себе весточку, напишите мне по адресу: Москва, Исторический Музей, Алексею Ивановичу Станкевичу, с передачею мне.