На следующее утро я поехала на Офицерскую. Ввиду моей литературной фамилии, меня тотчас же принял кто-то из главных чинов. (Моя фамилия при жизни мужа всегда производила некоторое впечатление в официальных учреждениях: "литератор, пожалуй, опубликует в газетах!")
Меня внимательно выслушали, и чиновник спросил, на кого я имею подозрение?
Я заявила, что в прислугах моих я уверена, обе они вывезены мною из Старой Руссы, служат три года и ни в чем дурном мною не замечены. Никого других тоже не подозреваю.
-- Скажите, кто у вас частые посетители? -- спросил чиновник.
-- Знакомые наши, да вот еще приходят посыльные из магазинов за книгами и журналами {198}. Но они всегда проходят чрез кухню, а вчера никто из них не был.
-- А не бывают ли у вас попрошаи, то есть просящие на бедность?
-- Эти бывают, и даже их много приходит. Надо вам сказать, что мой муж необыкновенно добрый человек и не имеет силы кому-нибудь отказать в помощи, конечно, сообразно с своими средствами. Случается, когда у моего мужа не найдется мелочи, а попросили у него милостыню вблизи нашего подъезда, то он приводил нищих к нам на квартиру и здесь выдавал деньги. Потом эти посетители начинали приходить сами и, узнав имя мужа благодаря прибитой к двери дощечке, стали спрашивать Федора Михайловича. Выходила, конечно, я; они рассказывали мне про свои бедствия, и я выдавала им копеек тридцать-сорок. Хоть мы и не особо богатые люди, но такую помощь всегда оказать можем.
-- Вот кто-нибудь из этих просителей у вас и украл, -- сказал чиновник.
-- Не думаю. Позвольте заступиться за моих бедняков, -- говорила я, -- хоть они очень надоедливы и отнимают много времени, но не верится, чтобы они были воры: слишком у них несчастный и обиженный вид.
-- А вот мы посмотрим, -- сказал чиновник. -- Иванов, принеси-ка альбом.