-- Но я не мог вытерпеть, мне так хотелось поскорее свидеться с вами!
-- Nous sommes logees a la meme enseigne {У нас те же невзгоды (фр.).}, -- отвечала я, смеясь, -- я весь день ничего не делала, все о вас думала и так ужасно счастлива, что вы приехали!
Федор Михайлович тотчас же обратил внимание на то, что я одета в светлый костюм.
-- Всю дорогу к вам я раздумывал, снимете ли вы траур {21} или будете и теперь носить черное платье. И вот вы -- в розовом!
-- Но как же могло быть иначе, когда у меня на душе такая радость! Разумеется, пока мы не объявим о нашей свадьбе, я буду носить в обществе траур, а дома, для вас, светлое.
-- Вам очень идет розовый цвет, -- сказал Федор Михайлович, -- но в нем вы еще помолодели и кажетесь девочкой.
Моя моложавость, видимо, смущала Федора Михайловича. Я стала, смеясь, уверять его, что очень скоро постарею, и хоть это обещание было шуткой, но в моей жизни оно, благодаря многим обстоятельствам, скоро исполнилось, то есть, вернее, я не постарела, а старалась и в нарядах своих, и в разговорах быть настолько солидной, что разница лет между мною и мужем скоро стала почти незаметна.
Вошла моя мать. Федор Михайлович поцеловал ей руку и сказал:
-- Вы, конечно, уже знаете, что я просил руки вашей дочери. Она согласилась быть моей женой, и я этим чрезвычайно счастлив. Но мне хотелось бы, чтобы вы одобрили ее выбор. Анна Григорьевна так много говорила о вас хорошего, что я привык вас уважать. Даю вам слово, что сделаю все возможное и невозможное, чтобы она была счастлива. Для вас же я буду самым преданным и любящим родственником.
Надо отдать справедливость Федору Михайловичу, что за четырнадцать лет нашего брака он всегда был очень почтителен и добр с моей матерью, искренно любил и почитал ее.