-- Да, обидел: мы давеча говорили о нигилистках, и ты их так жестоко бранил.
-- Да ведь ты не нигилистка, что же ты обижаешься?
-- Не нигилистка, это правда, но я женщина, и мне тяжело слышать, когда бранят женщину.
-- Ну какая ты женщина? -- говорил мой муж.
-- Как какая женщина? -- обижалась я.
-- Ты моя прелестная, чудная Анечка, и другой такой на свете нет, вот ты кто, а не женщина!
По молодости лет я готова была отвергать его чрезмерные похвалы и сердиться, что он не признает меня за женщину, какою я себя считала.
Скажу к слову, что Федор Михайлович действительно не любил тогдашних нигилисток. Их отрицание всякой женственности, неряшливость, грубый напускной тон возбуждали в нем отвращение, и он именно ценил во мне противоположные качества. Совсем другое отношение к женщинам возникло в Федоре Михайловиче впоследствии, в семидесятых годах, когда действительно из них выработались умные, образованные и серьезно смотрящие на жизнь женщины. Тогда мой муж высказал в "Дневнике писателя", что многого ждет от русской женщины {"Дневник писателя" ("Гражданин", 1873, No 35). (Прим. автора.) {52}}.
1867 ГОД. К НАШИМ СПОРАМ
Очень меня возмущало в моем муже то, что он в своих спорах со мной отвергал в женщинах моего поколения какую-либо выдержку характера, какое-нибудь упорное и продолжительное стремление к достижению намеченной цели. Например, он один раз говорил мне: