Под Новый год, 30 и 31 дек<абря> он сводил счеты по продаже в том году наших изданий и был донельзя доволен, если книги шли хорошо.
Когда был маленький, мать называла его Федашей.
Любил Сикст<инскую> Мадонну, Zinsgroschen Тициана и Золотой век Асис и Галатея, сам назвал Золот<ым> веком37. Не любил Гольбейнов<скую> Мадонну38.
Не свежа голова.
А вот я сам начну учить Вас арифметике (собрал учебники). [И когда Федя долго не писал, то Федор Михайлович говорил]: "Ах, Фединька, Фединька, как ты меня мучаешь". Прогонял детей прочь от самовара.
А вот я тебе прочту и прочел начало "Дневника". Не скучно ли, не есть ли тут повторение. Я сказала, что совсем не скучно, но что, разумеется, есть многое старое, что иначе и быть не может, так как он проводит свою идею о русск<ом> народе и о православии, что круг читателей у него новый и что для тех надо бы выяснить <...>39. Он остался очень доволен.
Любил, чтоб его слушали, когда [читает рукопись] и уж ничем другим в это время не занимались; малейший жест сердил и беспокоил его.
1-го января были в театре на Сидоркином деле40, очень был доволен.
Во вторник была Штакеншнейд<ер>41, Орест Миллер, ходила за виноградом, ел икру с бел<ым> хлебом, пил молоко. Был Кошлаков42, а после него Бретцель43, разъехались. Ходил кой-куда, освежали комнату. Вечером Верочка44 и Павел Александр<ович>45. Рано легли, пил много лимонаду, сделанного мамой, часто.
Во вторник боялся, что съедят весь виногр<ад>, а когда принесли еще винограду, то просил меня есть.