Стр. 372. ... Шекспир или сапоги... -- См. выше, стр. 284. "Нигилистическое" отношение сотрудников "Русского слова" к Пушкину (см. статьи B. А. Зайцева "Белинский и Добролюбов" (РСл, 1864, кн. 1, Литературное обозрение, стр. 1--32, 49--68) и Д. И. Писарева "Пушкин и Белинский" (РСл, 1865, кн. 4, Литературное обозрение, стр. 1--68; кн. 6, стр. 1--60)) переносилось и на Шекспира. По словам В. А. Зайцева, "... нет такого полотера, нет такого золотаря, который бы не был полезнее Шекспира в бесконечное множество раз" (РСл, 1864, No 3, отд. II, стр. 64). Ср. с насмешливыми словами Достоевского из статьи "Г-н Щедрин, или раскол в нигилистах" (1864): "...без Пушкина можно обойтись, а без сапогов никак нельзя обойтись" (наст. изд., т. XIX), а также с его записью об авторах "Молодой России": "...сапоги лучше Шекспира, о бессмертии души стыдно говорить и т. д., и т. д." -- в тетради 1864--1865 гг. Подробнее см.: Шекспир и русская культура. Под ред. акад. М.П.Алексеева. Изд. "Наука", М.--Л., 1965, стр. 434--436.
Стр. 372. Петролей (франц. pétrole) -- нефть, керосин. "Петролейщиками" западноевропейская и русская реакционная пресса называла коммунаров 1871 г., приписывая им роль поджигателей Тюильри во время уличных боев 21--27 мая 1871 г. (см. об этом: наст. изд., т. XV).
Стр. 372. ... Шекспир и Рафаэль -- выше освобождения крестьян, выше народности, выше социализма... -- Словами этими "эстетик" Степан Трофимович полемизирует с "утилитаристами". Один из ведущих критиков "Русского слова" В. А. Зайцев писал в 1864 г.: "... современные поклонники искусства прекращают и его и самих себя в мумии, проповедуя искусство для искусства и делая его не средством, а целью. Они 2000 лет восхищаются Венерой Мнлосской и 300 лет мадоннами Рафаэля, не замечая, что этими восторгами изрекают приговор искусству" (см.: Зайцев, стр. 172).
Стр. 373. ... без англичанина еще можно прожить человечеству... со без одной только красоты невозможно... -- Сходная мысль была высказана самим Достоевским в статье "Г. бов и вопрос об искусстве": "Потребность красоты и творчества, воплощающего ее, неразлучна с человеком, и без нее человек, может быть, не захотел бы жить на свете" -- см.: наст. изд., т. XVIII.
Стр. 374. ... третий чтец, тот маньяк, который всё махал кулаком... Прототипом третьего чтеца послужил либеральный профессор русской истории и истории искусства в Петербургском университете (до этого -- в Киевском), один из организаторов воскресных школ Платон Васильевич Павлов (1823--1895). В 1861 г. в "Колоколе" была напечатана заметка "Профессор П. В. Павлов и Тимашевка", заканчивавшаяся словами: "В заключение заметим, что по следствию комиссии под председательством кн. Голицына оказалось, что Павлов "к тайному харьковскому политическому обществу (?!) отношения не имеет, но что, будучи профессором истории и древностей в Киевском университете, выражал мысли, противные порядку существующего правления в России"" (1861,15 января, л. 90). Его нашумевшую речь, посвященную тысячелетию России и вызвавшую овацию публики и гонения правительства, Достоевский слышал на литературном вечере 2 марта 1862 г. (статья на ту же тему была опубликована Павловым ранее в "Месяцеслове на 1862 год". СПб., изд. Академии наук, приложения, стр. 3--70). В официальном правительственном сообщении говорилось, что "при чтении этой статьи г. Павлов дозволил себе выражения и возгласы, не находившиеся в статье, пропущенной цензурою, и клонившиеся к возбуждению неудовольствия против правительства". ("Русский инвалид", 1862, 7 марта, No 51). Следствием речи явилась ссылка Павлова в Ветлугу и Кострому, длившаяся до 1869 г. 15 апреля 1862 г. в "Колоколе" (л. 129) появился протестующий адрес профессоров Петербургского университета, поданный министру просвещения. В романе пародировано не только выступление Павлова, но и внешние манеры чтеца, его восторженный голос, переходящий в крик, и жесты. По свидетельствам современников, Павлова считали "не совсем нормальным человеком" (см.: Пантелеев, стр. 228). Н. А. Тучкова-Огарева писала о нем: "Это была умная, даровитая личность, но, вероятно, надломленная гнетом <...> эпохи <...>. Лекции Павлова были превосходны, увлекательны; но в разговоре он производил тяжелое впечатление психически больного" (см. об этом: И. В. Порох. Из дневниковых записей И. Е. Забелина. В кн.: Н. Г. Чернышевский. Статьи, исследования и материалы, вып. 3. Под ред. Е. И. Покусаева и H. M. Чернышевской. Изд. Саратовского ун-та, Саратов, 1962, стр. 287--288). Агент III отделения доносил, что Павлов читал "особенным восторженным, пророческим, громогласным голосом, поднимая часто вверх руку и указательный палец". Один из присутствовавших на чтении современников вспоминал: Павлов, "по-видимому, заметил, что в задних рядах плохо слышали лекторов, а голос у него был слабый; он взял несколькими нотами выше обыкновенного; отсюда всё чтение получило заметно выкрикивающий характер..." (см. в кн.: Лемке, Очерки, стр. 12; ср.: Пантелеев, стр. 227--228). О вечере у Руадзе и об инциденте с П. В. Павловым см. также: Лемке, Очерки, стр. 9--13; Б. Козьмин. Из истории либеральной общественности шестидесятых годов. "Красный архив", 1931, т. 45, стр. 171--176; А. З. Барабой. Харьковско-киевское революционное тайное общество 1856--1860 гг. "Исторические записки", 1955, т. 52, стр. 258--263.
Стр. 371. Литература служила в цензуре... -- В николаевскую эпоху в цензуре в разное время служили О. И. Сенковский, С. Т. Аксаков, П. А. Вяземский, Ф. Н. Глинка, Ф. И. Тютчев, А. В. Ннкитенко и др. (см. об этом: Лемке, Николаевские жандармы, стр. 32). В 1855 г. поступил в цензоры Петербургского цензурного комитета и И. А. Гончаров, что вызвало неодобрение многих современников. Так, А. В. Дружинин записал в дневнике: "Одному из первых русских писателей не следовало бы брать должность такого рода. Я не считаю ее позорною, по, во-первых, она отбивает время у литератора, во-вторых, не нравится общественному мнению, а в-третьих ... в-третьих то, что писателю не следует быть цензором" (цит. по: А. Г. Цейтлин. П. А. Гончаров. Изд. АН СССР, М., 1950, стр. 219). В Петербургском цензурном комитете, кроме Гончарова, служил И. И. Лажечников.
Стр. 374. ... в университетах преподавалась шагистика; войско обратилось в балет... -- Николай I ввел в Московском университете военный порядок: студенты были одеты в мундирные сюртуки, носили шпаги (вскоре, правда, ношение шпаги было запрещено). Герцен в "Былом и думах" рассказывает о преподавателе "самой жестокой науки в мире -- тактики" (Часть первая. Детская и университет. Глава VI. -- Герцен, т. VIII, стр. 123). Университетский устав 1835 г. "держал студентов на степени гимназистов, предоставлял огромную власть над ними полицейскому чиновнику-инспектору, систематически удалял профессоров от студентов и от участия в университетских делах". (Из "Записки о петербургских университетских беспорядках", опубликованной в кн.: Лемке, Очерки, стр. 468). В течение 1848--1850-х годов, в связи с реакцией, вызванной революцией 1848 г., в университетах было запрещено преподавание философии; курсы психологии и логики читали профессора богословия. Новый университетский устав был принят только 18 июня 1863 г. См. также эпиграмму Н. Ф. Щербины на Николая I "Всеобщий благодетель" (1855):
Он меж холопами считался мудрецом
За то, что мысль давить была его отрада;
Он был фельдфебелем под царственным венцом