Опять с минуту помолчали. Шатов брезгливо и раздражительно ухмылялся.
— А эта ваша подлая «Светлая личность», которую я не хотел здесь печатать, напечатана?
— Напечатана.
— Гимназистов уверять, что вам сам Герцен в альбом написал?
— Сам Герцен.
Опять помолчали минуты с три. Шатов встал наконец с постели.
— Ступайте вон от меня, я не хочу сидеть вместе с вами.
— Иду, — даже как-то весело проговорил Петр Степанович, немедленно подымаясь, — одно только слово: Кириллов, кажется, один-одинешенек теперь во флигеле, без служанки?
— Один-одинешенек. Ступайте, я не могу оставаться в одной с вами комнате.
«Ну, хорош же ты теперь! — весело обдумывал Петр Степанович, выходя на улицу, — хорош будешь и вечером, а мне именно такого тебя теперь надо, и лучше желать нельзя, лучше желать нельзя! Сам русский бог помогает!»