"Особенно не выходит у меня из памяти один отцеубийца, -- гласит первое упоминание о прообразе Дмитрия Карамазова в "Записках". -- Он был из дворян, служил и был у своего шестидесятилетнего отца чем-то вроде блудного сына. Поведения он был совершенно беспутного, ввязался в долги. Отец ограничивал его, уговаривал; но у отца был дом, был хутор, подозревались деньги, и -- сын убил его, жаждая наследства. Преступление было разыскано только через месяц. Сам убийца подал объявление в полицию, что отец его исчез неизвестно куда. Весь этот месяц он провел самым развратным образом <...> Он не сознался; был лишен дворянства, чина и сослан в работу на двадцать лет <...> Разумеется, я не верил этому преступлению. Но люди из его города (Тобольска, -- Ред.), которые должны были знать все подробности его истории, рассказывали мне всё его дело. Факты были до того ясны, что невозможно было не верить" (там же, стр. 15--16).
Во втором случае, напомнив читателю об "отцеубийце из дворян" и повторив кратко сказанное о нем в первой части от имени Горянчикова, Достоевский писал уже от своего имени: "На днях издатель "Записок из Мертвого дома" получил уведомление из Сибири, что преступник был действительно прав и десять лет страдал в каторжной работе напрасно; что невинность его обнаружена по суду, официально. Что настоящие преступники нашлись и сознались и что несчастный уже освобожден из острога <...> Нечего говорить и распространяться о всей глубине трагического в этом факте, о загубленной еще смолоду жизни под таким ужасным обвинением. Факт слишком понятен, слишком поразителен сам по себе" (там же, стр. 195). {Об Ильинском как прообразе Дмитрия Карамазова см.: ИВ, 1895, No 11, стр. 449; Гроссман, Семинарий, стр. 69 (свидетельство А. Г. Достоевской); Б. Г. Реизов. К истории замысла "Братьев Карамазовых". В кн.: Реизов, стр. 129--138.}
Если история Д. Н. Ильинского -- мнимого "отцеубийцы", осужденного на каторгу за чужое преступление, -- подготовила псторпю Дмитрия Карамазова в фабульном отношении, то некоторые из черт этого образа: любовь к кутежам и цыганам, бурные увлечения женщинами, страсть к Шиллеру, контраст между внешним "неблагообразием" пьяных речей и поступков и высокими романтическими порывами -- могли в известной мере явиться плодом наблюдений автора над обликом близко знакомого ему в 1860-х годах выдающегося русского поэта и критика Аполлона Григорьева -- одного из основных сотрудников "Времени" и "Эпохи". {Указанная гипотеза убедительно обоснована в статье: В. Г. Селитренникова, И. Г. Якушкин. Аполлон Григорьев и Митя Карамазов. "Филологические науки", 1969, No 1, стр. 13--24.}
Из персонажей повестей и романов Достоевского 1850--1860-х годов, генетически в той или иной мере связанных с персонажами "Братьев Карамазовых), особенно важны Алеша Валковский (в "Униженных и оскорбленных") и князь Мышкин как прообразы Алеши Карамазова; Ежевикин, Фома Фомич Опискин (в "Селе Степанчикове и его обитателях") и Лебедев (в "Идиоте") как предшественники Федора Павловича; Ипполит Терентьев (в "Идиоте") как вариант характерного для Достоевского типа "мыслителя" и "бунтаря", идейно-психологически наиболее родственный Ивану Карамазову; Коля Иволгпн (гам же) -- как ближайший предшественник Коли Красоткина. Сближает "Идиота" с "Братьями Карамазовыми" и мотив соперничества героинь -- гордой "барышни" и "содержанки", а также намеченный в черновых материалах к "Идиоту" мотив группы "детей", окружающих главного героя и воспитываемых им.
В образе лакея Видоплясова из "Села Степанчикова" и в особенности в характеристике "лакея, дворового", который, нося "фрак, белый официантский галстух и лакейские перчатки", "презирает" на этом основании народ, во "Введении" к "Ряду статей о русской литературе" (1861) Достоевским запечатлены и некоторые из черт той "лакейской" психологии, позднейшим законченным воплощением которой в его творчестве стал Смердяков.
В "Идиоте" (ч. IV, гл. VII; см.: наст. изд., т. VIII, стр. 450--453) была впервые высказана Достоевским (устами князя Мышкина) та оценка основной идеи "римского католицизма" как идеи "всемирной государственной власти церкви", идеи, являющейся прямым продолжением духа Римской империи и противоположностью учению Христа, которая получила развитие в позднейших многочисленных высказываниях на эту тему в "Гражданине" 1873 г. и в "Дневнике писателя" 1876--1877 гг., подготовивших главу "Великий инквизитор" (см. об этом ниже).
Новый этап в истории формирования будущей проблематики и отдельных звеньев фабулы "Карамазовых" -- конец 1860-х--начало 1870-х годов. В это время в планах романических циклов "Атеизм" и "Житие великого грешника" складывается сохраненный в "Карамазовых" общий замысел будущего романа-эпопеи, состоящего из нескольких частей, посвященных отдельным этапам духовного созревания главного героя -- "грешника". Намечаются и некоторые из тех общих очертаний его биографии, которые явились зерном истории Алексея Карамазова: юность, проведенная в качестве послушника в монастыре, близкое общение в эти годы с выдающимся по уму и нравственным качествам монахом-наставником, в беседах с которым закладывается фундамент религиозно-нравственного мировоззрения героя (Тихон, позже -- Зосима), скитания в "миру", сложные, завязавшиеся в детские годы отношения с "Хроменькой" (отдаленный прообраз не только Хромоножки в "Бесах", но и будущей Лизы Хохлаковой), страстные споры о религии и "атеизме", потеря религиозной веры и новое ее обретение и т. д. (см. планы "Жития великого грешника" и "Романа о Князе и Ростовщике", а также примечания к ним -- наст. изд., т. IX, стр. 122--139, 497--524). В "Бесах" в психологической "триаде" -- Ставрогин. Верховенский и Федька Каторжный -- предвосхищена аналогичная триада: Иван Карамазов, "черт" и Смердяков. В обоих случаях первый из трех названных персонажей -- "свободный" мыслитель, наслаждающийся сознанием своей этической свободы и готовый допустить благоприятное для него по своим последствиям преступление (в первом случае -- убийство Хромоножки, во втором -- Федора Павловича), если оно совершится бел его участия; второй -- его сниженный, рассудочный и пошлый "двойник" с чертами "буржуазности" и моральной нечистоплотности; третий -- реальный физический убийца, исполнитель чужой воли, лишенный совести, а потому спокойно берущий на себя практическое осуществление того, от чего отшатываются теоретики имморализма Ставрогин и Иван.
Существенная веха творческой предыстории одного из центральных эпизодов "Братьев Карамазовых" -- работа над главой III второй части романа "Бесы" (1871). Здесь в журнальной редакции Ставрогин рассказывал Даше о "бесе", который его посещает: "Я опять его видел <...> Сначала здесь, в углу, вот тут, у самого шкафа, а потом он сидел всё рядом со мной, всю ночь, до и после моего выхода из дому <...> Вчера он был глуп и дерзок. Это тупой семинарист, самодовольство шестидесятых годов, лакейство мысли, лакейство среды, души, развития, с полным убеждением в непобедимости своей красоты... ничего не могло быть гаже. Я злился, что мой собственный бес мог явиться в такой дрянной маске. Никогда еще он так не приходил <...> Я знаю, что это я сам в разных видах, двоюсь и говорю сам с собой. Но все-таки он очень злится; ему ужасно хочется быть самостоятельным бесом и чтоб я в него уверовал в самом доле. Он смеялся вчера и уверял, что атеизм тому не мешает" (наст. изд., т. XII, стр. 141). В дефинитивном тексте приведенный рассказ Ставрогина опущен и лишь в заключительной части диалога между героем и Дашей оставлены слова: "О, какой мой демон! Это просто маленький, гаденький, золотушный бесенок с насморком, из неудавшихся" (наст. изд., т. X, стр. 231). Как верно отметил Л. С. Долинин, здесь намечена "генетически конструкция идеологическая и вместе с ней и композиция одной из центральных глав в "Братьях Карамазовых": главы о "черте"". {Л. С. Долинин. Страницы из "Бесов" (в канонический текст не включенные). В кн.: Сб. Достоевский, II, стр. 333. Ср. о Ставрогине в "Бесах": "...он <...> открыл глаза <...>, упорно и любопытно всматриваясь в какои-и поразивший его предмет в углу комнаты..." (ч. II, гл. I, § IV -- наст. изд., т. X, стр. 182) и аналогичное место об Иване в главе "Черт. Кошмар Пиана Федоровича": "... он <...> упорно приглядывался к какому-то предмету у противоположной степы на диване" (стр. 70).}
В начале осени 1874 г., во время работы над "Подростком", Достоевский через 12 лет после окончания "Записок из Мертвого дома" вновь мысленно вернулся к истории Дмитрия Ильинского и занес в свою черновую тетрадь как материал для последующей художественной разработки заметку: "13 сентября) 74 (г.) Драма. В Тобольске, лет двадцать назад, вроде истории Иль<ин>ского. Два брата, старый отец, у одного невеста, в которою тайно и завистливо влюблен второй брат. Но она любит старшего. Но старший, молодой прапорщик, кутит и дурит, ссорится с отцом. Отец исчезает <...> Старшее отдают под суд и осуждают на каторгу <...> Брат через 12 лет приезжает eu видеть. Сцена, где безмолвно понимают друг друга <...> День рождения младшего. Гости в сборе. Выходит. "Я убил". Думают, что удар.
Конец: тот возвращается. Этот на пересыльном. Его отсылают. Младший просит старшего быть отцом его детей.