— Какая же грусть? О чем? Можно сказать? — с робкою мольбой произнесла Lise.
— Потом скажу, Lise… после… — смутился Алеша. — Теперь, пожалуй, и непонятно будет. Да я, пожалуй, и сам не сумею сказать.
— Я знаю, кроме того, что вас мучают ваши братья, отец?
— Да, и братья, — проговорил Алеша, как бы в раздумье.
— Я вашего брата Ивана Федоровича не люблю, Алеша, — вдруг заметила Lise.
Алеша замечание это отметил с некоторым удивлением, но не поднял его.
— Братья губят себя, — продолжал он, — отец тоже. И других губят вместе с собою. Тут «земляная карамазовская сила», как отец Паисий намедни выразился, — земляная и неистовая, необделанная… Даже носится ли Дух Божий вверху этой силы — и того не знаю. Знаю только, что и сам я Карамазов… Я монах, монах? Монах я, Lise? Вы как-то сказали сию минуту, что я монах?
— Да, сказала.
— А я в Бога-то вот, может быть, и не верую.
— Вы не веруете, что с вами? — тихо и осторожно проговорила Lise. Но Алеша не ответил на это. Было тут, в этих слишком внезапных словах его нечто слишком таинственное и слишком субъективное, может быть и ему самому неясное, но уже несомненно его мучившее.