37 быта и мира / быта

37-38 осчастливить его / осчастливить

40 простодушнейшего / даже простодушного

41-42 припомните стихи / припомните

44 После: сказать -- зачеркнуто синим карандашом: { На полях помета: (NB. отсюда до стр. 18 не было произнесено и [печатать] набирать не надо.) Прим. авт.} В "Капитанской дочке" казаки тащут молоденького офицера на виселицу, надевают уже ему петлю [и говорят) на шею и бормочут ему: "Не бось, не бось", -- и ведь действительно, может быть, искренно ободряют бедного офицерика, [его] молодость его жалеючи. И комично, и прелестно. Да хоть бы и сам Пугачев с своим зверством, а вместе и с беззаветным русским [добродушием] прямодушием. Вот он с тем же молоденьким офицериком уже наедине, сидит и смотрит на него с плутоватой улыбкой, подмигивая [глазками] глазком: "Думал ли ты, что человек, который вывел тебя к умету, был сам великий государь? И потом, помолчав, говорит как бы сам тому веря, да и впрямь, может быть, капельку веря: "Ты крепко [перед] передо мной виноват". [Это "Ты крепко передо мною виноват" -- это такая прелесть, такая правда, которую не встретишь ни у кого, кроме Пушкина]. Да и весь этот рассказ "Капитанская дочка" чудо [искусства] понимания русского быта и народной души. Не подпишись под ним Пушкин, и действительно можно подумать, что это в самом деле написал какой-то старинный человек, бывший очевидцем и героем описанных событий, до того рассказ наивен и безыскусствен, так что в этом чуде искусства как бы исчезло искусство, утратилось, дошло до естества. Вот в этом-то сродстве духа нашего поэта с родною почвою, в этом-то перевоплощении его в свои же собственные создания, в свои типы лежит наилучшее и самое обаятельное доказательство правдивости образов, [правдивость] правдивости правды, которую они изображают собою, [предназначенное к тому поэтом] -- [правдивость] правдивости, [перед] пред которою всякая мысль об идеализации, о пристрастии, о преувеличении или увлечениях поэта исчезает, стушевывается, а русский человек, русский дух оправдывается. Позволю себе маленькое сравнение и именно по поводу этой же "Капитанской дочки". В "Недоросле" Фонвизина, комедии, написанной задолго до Пушкина, ведь тоже всё правда. Эта г-жа Простакова, ее муж, Скотинин, Митрофанушка -- всё это осязаемо, есть и быть должно. Вы знаете сверх того, что [и хуже есть и хуже их] есть русские люди даже и их хуже. А между тем вы чувствуете, что все они, сколько бы ни было их лучших ли, худших ли, все они у Фонвизина правда лишь { Вместо: у Фонвизина правда лишь -- было: правда} как частные случаи, вообще же как общий тип русских людей, как русские люди, которые есть в большинстве, -- они уже не правда. Они только худшие русские, а не вообще русские люди]. Почему же? Потому что полная правда осталась невысказанного, потому что половила правды есть ложь, потому что при вполне высказанной правде, может быть, и г-жа Простакова с ее семейством показались бы вам не столь [отвратительными] скверными, а даже извинительными и простительными. Впрочем, так хотел и сам Фонвизин, я не для умаления его говорю, он именно порицал частный отвратительный случай, хотя правду и нравоучение комедии он находит всё же не в народном духе, а в тирадах [из французских книжек], высказанных образованной Софьей [из тогдашних французских переводных книжек] по тогдашним французским переводным книжкам. Посмотрите же теперь хоть на кривого поручика в "Капитанской дочке", который держит перед капитаншей, распяливши руки, нитки, -- тип тоже комический, правда не столь позорный, но комический и по-видимому ничтожный. Его зовут в секунданты, а он отвечает: "Зачем драться, вас выругали, и вы пуще выругайтесь, вас в ухо ударят, а вы его в другое". И вот он стоит перед Пугачевым и на окрик к нему: "Присягай!" -- отвечает в глаза Пугачеву: "Ты, дядюшка, вор и самозванец", зная, наверно зная, что тот сейчас же его за это повесит. И вот этот кривой и ничтожный по-видимому человек умирает великим героем, человеком бравым и присяжным. И ни одной-то минуты не мелькнет у вас мысль, что ото только частный лишь случай, а не весь русский простой человек в этом художественном изображении, в огромнейшем большинстве своем[а. в том смысле, что не все простые люди так поступают, как этот поручик, по крайней мере в огромном большинстве их так и поступят, как этот поручик. Нет, у Пушкина именно так поставлено дело, что вы тотчас же убеждаетесь, что всякий простой русский человек иначе и поступить не может, а поступит иначе, то будет исключением, б. [то, что] так что если б поступил этот кривой человечек иначе и присягнул на его месте (в этом-то и суть, на каком месте), то-то и было бы исключением или каким он, русский человек, сам себя молитвенно желал видеть, хотя бы даже он, по слабости и по греху, на деле и не был всегда таковым.]

Посмотрите теперь хоть на капитаншу Миронову -- тоже тип комический: она управляет крепостью, она держит мужа под башмаком, участвует в военных советах и даже, во время уже битвы, прибегает распорядиться и посмотреть "каково идет баталия?" Г-жа Простакова, командуя тоже мужем, раз навсегда заключила о нем, "что широко, что узко", да на заключении этом и покончила. Не знаю, говорила ли подобные слова капитанша Миронова своему капитану, -- может быть нет, потому что слишком уж скверно, но подобное и даже близко подходящее что-нибудь, может быть, и [говорила) высказывала в бранчливую минуту. И вот Пугачев повесил ее капитана, умершего тоже геройски, а ее [казак) казаки [вытаскивает) вытаскивают в одной рубашке на крыльцо. Увидала она своего старика на виселице, всплеснула руками: "Что вы с ним сделали! Удалая ты моя солдатская головушка, не тронули тебя ни пули турецкие, ни штыки прусские, а погиб ты от беглого каторжника!" -- и прокричала уже, не думая о том, что ее за это тотчас повесят: "Вместе жили, вместе и умирать!" Всю-то жизнь муштровала своим капитаном и держала его в комическом подчинении, казалось бы и не уважала, а вот теперь нашла же в сердце своем и всю о нем правду, нашла же, что он удалая головушка, бравый и присяжный молодец! И всю-то жизнь, значит, носила о нем эту мысль, несмотря на то, что так презрительно муштровала его, чтила, стало быть, и уважала его всю жизнь про себя благоговейно, а [стало быть) капитан хоть молчал, да понимал это -- так ведь это уже не одно только "широко да узко", а полная правда. А стало быть, выходит на свет и умилительная правда их любви и их крепкого семейного союза, всё высказано, вся правда спасена, и смотря на них, читая их смиренную, геройскую повесть, никогда-то опять-таки не мелькнет у вас ни малейшего подозрения, что это частный лишь случай, а не русские простые люди, [в огромном их большинстве] изображенные такими, какими сами они желают видеть себя. Так что, читая Пушкина, читаем правду о русских людях, полную правду. И вот эту-то правду, которую он нам так беспристрастно про нас рассказывает, мы почти уже перестали и слышать, и столь редко слышим, что и Пушкину, пожалуй бы, не захотели поверить, если б не вывел и не поставил он перед нами этих русских людей так осязаемо и бесспорно, что усомниться в [них) их духовной красоте или оспорить их совсем невозможно.

Стр. 145.

6-7 не в поэзии лишь одной / не в поэзии одной

9-10 хотя всё еще не у всех, а у очень лишь немногих вписано.

11 сознательная уже теперь надежда / сознательные уже теперь надежды