Стр. 82. ... большинство судящих начинает признавать и самостоятельность России ~ право ее заключить мир сепаратный, личный, не призывая Европы... -- Об этом, со ссылкой на другие издания, писалось, в частности, в "Новом времени": "Осмелится ли кто-нибудь прекословить решениям, которые продиктует низложенной Турции Россия одна, отклоняя всякое вмешательство? <...> Тогда ли не в нашей собственной власти будет получить вполне соответствующее вознаграждение и за все материальное усилие,-- вознаграждение даже с лихвою?.." (НВр, 1877, 29 октября (10 ноября), No 600). О неизбежности европейского вмешательства в дела России и Турции при заключении мира и необходимости сообразовывать свои требования с этим обстоятельством писал кн. Васильчиков в статье "По поводу слухов о посредничестве" (см. выше, примеч. к стр. 77).
Стр. 82. ... с большим жаром требуют железных турецких мониторов. -- Мониторы (англ. monitor) -- бронированные военные корабли с сильной артиллерией. Об этих "мониторах", долженствующих по заключении мира перейти в руки России, писал Н. Я. Данилевский в статье "О настоящей войне" (РМир, 1877, 2 (14) августа, No 207). Кн. Васильчиков, говоря о том, что весь турецкий флот в возмещение убытков России в руско-турецкой войне должен быть передан ей, горячо отстаивал это требование. См. выше, примеч. к стр. 72, 77.
Стр. 82. На присоединение Карса, Эрзерума и на право наше ~ многие изъявили полное согласие,-- В "Новом времени", со ссылкой на другие издания (рубрика "Среди газет и журналов"), по этому поводу писалось: "Каре и Эрзерум, как Батум, должны остаться в руках России..." (НВр, 1877, 11 (23) ноября, No 613). В следующем номере этой газеты, опять-таки с привлечением материалов других изданий, говорилось о необходимости присоединения к России "Ардагана, Карса и Батума" (там же, 12 (24) ноября, No 614). Далее в той же газете ("Внешние известия") говорилось: "...ни будущие завоевания России, ни желание ее оставить Каре за собой не встретят никаких препятствий со стороны континентальных держав при окончательном заключении мира" (там же, 15 (27) ноября, No 617). В результате русско-турецкой войны вся Карская область отошла к России.
Стр. 83. Николай Яковлевич Данилевский, написавший ~ книгу "Россия и Европа", в которой есть лишь одна неясная и нетвердая глава, именно о будущей судьбе Константинополя... -- Н. Я. Данилевский (1822--1885) -- ученый-естественник и философ, в молодости -- фурьерист и участник кружка Петрашевского. Достоевский знал о его капитальном труде "Россия и Европа" еще до выхода книги в свет (она печаталась в журнале "Заря" за 1869 г.), с нетерпением ждал ее и спрашивал об отдельном ее издании, которое появилось в 1871 г. (см. письма А. Н. Майкову от 2 марта 1868 г., от И декабря 1868 г.; Н. Н. Страхову от 12 декабря 1868 г.; от 24 марта 1870 г.). Н. Я. Данилевский, из "отчаянного фурьериста" обратившийся "к России", к "своей почве и сущности", был Достоевскому особенно любопытен (см. письма А. Н. Майкову от И декабря 1868 г., H. H. Страхову от 12 декабря 1868 г., С. А. Ивановой от 8 марта 1869 г.). Работа Данилевского произвела на Достоевского глубокое впечатление: "Статья же Данилевского, в моих глазах, становится все более и более важною и капитальною. Да ведь это -- будущая настольная книга всех русских надолго <...> Она до того совпала с моими собственными выводами и убеждениями, что я даже изумляюсь на иных страницах сходству выводов <...> Я до того жажду продолжения этой статьи, что каждый день бегаю на почту <...> Потому еще жажду читать эту статью, что сомневаюсь несколько, и со страхом, об окончательном выводе; я все еще не уверен, что Данилевский укажет в полной силе окончательную сущность русского призвания, которая состоит в разоблачении перед миром русского Триста, миру неведомого и которого начало заключается в нашем родном православии. По-моему, в этом вся сущность нашего будущего цивилизаторства и воскрешения хотя бы всей Европы и вся сущность нашего могучего будущего бытия" (письмо H. H. Страхову от 30 марта 1869 г.). Далее, при чтении "России и Европы" в выходящих номерах "Зари", Достоевский с огорчением заметил свое расхождение с Данилевским: "Все назначение России заключается в православии, в свете с Востока, который потечет к ослепшему на Западе человечеству, потерявшему Христа <...> Ну представьте же Вы себе теперь <...> что даже в таких высоких русских людях, как, например, автор "России и Европы" -- я не встретил этой мысли о России, то есть об исключительно-православном назначении ее для человечества" (письмо А. Н. Майкову от 9 октября 1870 г.). О Константинополе в первоначальном отзыве Достоевского на книгу ничего не говорится. Видимо, собираясь полемизировать с автором "России и Европы" через восемь лет, Достоевский еще раз заглянул в эту книгу, тем более что к ней отсылал и сам Данилевский в позднейших статьях, о которых далее Достоевский ведет речь (см.: РМир, 1877, No 207, No 309). "Неясная и нетвердая глава, именно о будущей судьбе Константинополя" -- глава XII, "Восточный вопрос". В ней Данилевский писал: "...всеславянская федерация -- вот единственно разумное, а потому и единственно возможное решение Восточного вопроса" (см.: Н. Я. Данилевский. Россия и Европа. СПб., 1871, стр. 387). И далее, о Константинополь: "Царьград должен быть столицею не России,-- а всего Всеславянского Союза" (там же, стр. 408). Интерес к Данилевскому у Достоевского не пропал и в позднейшие годы. В 1880 г. Е. А. Штакеншнейдер записывает в "Дневнике": Достоевский "начал говорить про новую книгу Н. Я. Данилевского (она еще не вышла), в которой Данилевский доказывает, что все творения обладают даром сознания, не одни только люди, но и животные и даже растения (речь идет о книге: Н. Я. Данилевский. Дарвинизм, т. I--II. СПб., 1885, 1889,-- Ред.). Сосна, например, тоже говорит: "Я есмь!" <...> "Сознать свое существование, мочь сказать: я есмь! -- великий дар,-- говорил Достоевский,-- а сказать: меня нет,-- уничтожиться для других, иметь и эту власть, пожалуй, еще выше"" (Е.А. Штакеншнейдер. Дневник и записки (1854--1886). М.--Л., 1934, стр. 428).
Стр. 83. ... напечатал недавно в газете "Русский мир" ряд статей о том же самом предмете. -- Статьи Данилевского печатались в газете "Русский мир" под разными названиями, хотя все они объединены общей темой -- Восточный вопрос. Цикл открывался статьей "О настоящей войне" (РМир, 1877, No 207), затем: "Европа и русско-турецкая война" (No 279), "Проливы" (No 289, No 290), "Константинополь" (No 308, No 309). О реакции на спор Достоевского и Данилевского одного из представителей демократической критики -- А. М. Скабичевского (1838--1911), с которым писатель в следующем выпуске "Дневника" вступит в прямую полемику по другому поводу, см. наст. изд., т. XXV, стр. 341.
Стр. 83. После превосходных и верных рассуждений, например, о том, что Константинополь ~ как, например, прежде Краков ~ общим городом всех восточных народностей. -- См. статью Данилевского "Константинополь" (РМир, 1877, 11 (23) и 12 (24) ноября, NoNo 308 и 309). Рассуждение именно о Кракове см. в No 309. "По нашему решению задачи,-- пишет Данилевский в заключительной части своей статьи,-- назовем его пока идеальным -- Константинополь должен быть городом общим всему православному и всему славянскому миру, центром восточно-христианского союза. В этом качестве он будет, следовательно, принадлежать и России..." (там же, 12 (24) ноября, No 309).
Стр. 83. Великан Гулливер мог бы, если б захотел, уверять лилипутов, что он им во всех отношениях равен... -- Гулливер, герой сатирического романа Д. Свифта (1667--1745) "Путешествия Гулливера" (1726), упоминается Достоевским в "Бесах", см. наст. изд., т. X, стр. 7.
Стр. 84. ... когда придут к тому сроки... -- Частая у Достоевского реминисценция из книг Нового Завета: "...не ваше дело знать времена или сроки, которые отец положил в своей власти" (Деяния апостолов, гл. 1, ст. 7; ср. также: Первое послание к фессалоникийцам, гл. 5, ст. 1--2).
Стр. 84. ... а что она, Россия, доросла". И доросла. -- Повторяющаяся в этой главке мысль и горячая ее защита вызваны полемикой не столько с Данилевским, сколько с теми утверждениями, появлявшимися на страницах русских газет и журналов, согласно которым Россия еще не готова к освобождению братьев-славян. Ярче всего эта позиция была заявлена журналом "Вестник Европы". Автор "Внутреннего обозрения" этого журнала писал в начале октября: "Нам припоминается <...> то, что говорилось и творилось у нас в печати год тому назад, когда в сентябре, в эпоху всеобщего увлечения сербским вопросом, мы сказали, между прочим: "Мы должны помнить, что, следуя влечению, мы не вправе еще претендовать на выдачу нам аттестата зрелости; свидетельство о ней мы можем получить только за работу внутреннюю, в частностях своих мелкую, но в общем более трудную, чем простое денежное пожертвование и даже чем доблестная, но минутная жертва жизнью за славное дело свободы. Помогайте славянам, но не забывайте и своих дел..." Многие, может быть, помнят, какую бурю произвели в некоторых органах нашей печати эти наши слова..." (ВЕ, 1877, No 10, стр. 822). Соображения такого рода повторялись в статье А. Н. Пыпина "Наша печать и болгарские дела", которую, судя по ноябрьскому выпуску "Дневника", внимательно прочел Достоевский. "В настоящее время,-- писал Пыпин,-- несомненно ходит в умах представление о национальной связи и солидарности славянских племен; оно играло свою роль в подготовлениях настоящей войны <...> Но, как мы не раз уже о том говорили, дело понимается у нас в большинстве случаев крайне ошибочно и с большой примесью фантазии. Общество как-то вдруг открыло эту связь <...> и вдруг нашло, что здесь-то и заключается главный нерв всего нашего национального бытия. Мы решили, что великая идея отныне в наших руках, и уже готовились собирать ее плоды. Но, к сожалению, великие идеи не даются так легко. Они требуют труда -- прежде всего над самими собой... Это начало мы сочли ненужным <...> За отсутствием прямого дела, значительная часть общества принялась фантазировать на эту тему,-- что не требовало никакого труда и было очень приятно <...> Теория славянского единства, таким образом понимаемая, приобрела черты самого непривлекательного обскурантизма, с которым соединяется, как обыкновенно, великое самомнение и отсутствие терпимости <...> Славянская солидарность и единство в образовании могут иметь будущность только на почве широкого общественно-политического развития и успехов свободной литературы, каких мы, к сожалению, еще далеко не имеем. Мы можем служить славянству своей материальной помощью <...> но это еще не есть культурное могущество, и в настоящий момент мы едва ли готовы взять на себя роль руководителей славянства, какими хотят быть наши теоретики, и если возьмем ее, она может оказаться нам еще не по силам. Для этой роли нужно нечто большее, чем то, что может в настоящую минуту представить наше внутреннее общественное содержание" (там же, стр. 883--884, см. также стр. 885). Заявления Пыпина, как и другие заявления аналогичного свойства (см., например, статью Е. И. Утина "Болгария во время войны. Заметки и воспоминания": ВЕ, 1877, No И), высказанные вполне безапелляционно, безусловно вызывали раздражение Достоевского, и "это чувство диктовало писателю многие утверждения заключительных главок ноябрьского выпуска "Дневника". С полемикой по тем же пунктам, но гораздо сдержаннее, чем Достоевский, выступил в "Новом времени" А. И. Кошелев, опубликовавший в ноябрьских номерах газеты ряд статей под общим заглавием "Настоящий смысл Восточного вопроса". См.: НВр, 1877, 23--25 и 27 ноября (5--7 и 9 декабря), NoNo 625--627 и 629. См. также статью А. Зиссермана "Нашим обвинителям": там же, 13 (25) ноября, No 615.
Стр. 84. ... изменения близкого, стоящего "при дверях". -- Ср.: "...когда вы увидите все сие, знайте, что близко, при дверях" (Евангелие от Матфея, гл. 24, ст. 33, ср. также: Евангелие от Марка, гл. 13, ст. 29).