Бес благородный скуки тайной...

(Некрасов, т. I, стр. 17)

Стр. 140. Не такова Татьяна ~ это апофеоза русской женщины... -- Это понимание образа Татьяны является развитием и углублением сказанного о ней Белинским, в его девятой пушкинской статье. Критик утверждал: "...едва ли не выше подвиг нашего поэта в том. что он первый поэтически воспроизвел, в лице Татьяны, русскую женщину..." (Белинский, т. VII, стр. 473). Писал он и о замечательных свойствах натуры Татьяны: "Вся ее жизнь проникнута тою целостностью, тем единством, которое в мире искусства составляет высочайшее достоинство художественного произведения", "...Татьяна -- существо исключительное, натура глубокая..." (там же, стр. 482--484). О расхождении Достоевского с Белинским в оценке решения Татьяны в последней сцепе романа см. ниже, примеч. к стр. 142.

Образ Татьяны привлекал внимание Достоевского и ранее. В статье "Книжность и грамотность" (1861) содержалась хоть и краткая, но очень высокая оценка: "... тип единственный до сих пор в нашей поэзии, перед которым с такой любовью преклонилась душа Пушкина как перед родным русским созданием ..." (наст. изд., т. XIX, стр. 11; ср. также стр. 212). См.: Фридлендер, У истоков почвенничества, стр. 407.

Стр. 140. ... и ей предназначил поэт высказать мысль поэмы в знаменитой сцене последней встречи Татьяны с Онегиным. -- Имеются в виду строфы XL--XLVII восьмой главе "Евгения Онегина". См. стр. 141--142 и примеч. к ним. В "Подростке" (1875) Достоевский писал: "...у великих художников в их поэмах бывают иногда такие больные сцены, которые всю жизнь потом с болью припоминаются,-- например, последний монолог Отелло у Шекспира, Евгений у ног Татьяны..." (наст. изд., т. XIII, стр. 382).

Стр. 140. Можно даже сказать ~ кроме разве образа Лизы в "Дворян ском гнезде" Тургенева. -- На полях наборной рукописи речи о Пушкине эта фраза была вписана Достоевским и имела продолжение: "... и Наташи в "Войне и мире" Льва Толстого" (см. варианты HP к стр. 140 и стр. 455). Затем эти слова были вычеркнуты и не вошли в печатный текст. Но вся эта фраза была полностью произнесена Достоевским в речи 8 июня. H. H. Страхов свидетельствовал: "При имени Тургенева зала, как всегда, загрохотала от рукоплесканий и заглушила голос Федора Михайловича. Мы слышали, как он продолжал: "....и Наташи в "Войне и мире" Толстого". Но никто в зале не мог их слышать, и он должен был остановиться, чтоб переждать, когда утихнет вновь и вновь подымавшийся шум. Когда он стал продолжать речь, он не повторил этих заглушённых слов и йотом выпустил их в печати, так как они действительно не были произнесены во всеуслышание" (Биография, отд. I, с. 310--311; также: Достоевский в воспоминаниях, т. II, стр. 351). О реакции публики на упоминание Тургенева в речи Достоевского см. также в воспоминаниях Д. Н. Любимова и Е. П. Султановой-Летковой (там же, стр. 375 и 391), в дневнике М. А. Веневитинова и в письме И. С. Аксакова к О. Ф. Миллеру от 17 августа 1880 г. (ЛН, т. 86, стр. 504, 505, 514).

"Дворянское гнездо" Достоевский ценил выше всех романов Тургенева. "Чрезвычайно хороню",-- так выразил он свое впечатление при первом чтении его (см. письмо к H. M. Достоевскому от 9 мая 1859 г.). "Дворянское гнездо", "Мертвые души", "Обломова" и "Войну и мир" писатель отнес к самым сильным произведениям русской литературы (см. письмо к А. Н. Майкову от 12 (21) февраля 1870 г.). В "Дневнике писателя" за 1876 г. упоминания этого романа Тургенева связаны с размышлениями о Пушкине. В февральском выпуске Достоевский утверждал, что все вековечное и прекрасное в типах Гончарова и Тургенева ("Обломов" и "Дворянское гнездо") от того, что "они в них соприкоснулись с народом", и поставил это в прямую зависимость от поворота к народу, который совершил Пушкин (см. наст. изд., т. XXII, стр. 44). См. также о Татьяне, женщинах Тургенева и Толстого в июльско-августовском выпуске "Дневника" за 1876 г. (т. XXIII, стр. 88--89). И. С. Аксаков писал О. Ф. Миллеру 17 августа 1880 г. о реакции Анненкова и Тургенева на речь Достоевского: "Скажу, впрочем, что оба они, особенно Тургенев, был отчасти (и даже не отчасти, а на две трети) подкуплены упоминанием о Лизе Тургенева. {Это сопоставление было покрыто рукоплесканиями. (Примеч. И. С. Аксакова). } Ив. Сергеевич вовсе этого от Достоевского не ожидал, покраснел и просиял удовольствием <...> Некоторые тогда же подумали, что со стороны Достоевского это было своего рода captatio benevolentiae <заискивание -- лат.>. Это несправедливо. Ровно дней за двенадцать <...> Достоевский в разговоре со мною о Пушкине повторил почти то же, что потом было прочтено им "Речи", и также упомянуто о Лизе Тургенева, прибавив, впрочем, при этом, что после этого Тургенев ничего лучшего не написал..." (ЛН, т. 86, стр. 514).

Стр. 140. ... Онегин совсем даже не узнал Татьяну ~ можнт быть, принял ее за "нравственный эмбрион". -- Ср. со словами Белинского из девятой статьи о Пушкине: "Немая деревенская девочка с детскими мечтами -- и светская женщина, испытанная жизнию и страданием, обревшая слово для выражения своих чувств и мыслей: какая разница! <...> Да это уголовное преступление -- не подорожить любовию нравственного эмбриона!" (Белинский, т. VII, стр. 499).

Стр. 140. Если есть кто нравственный эмбрион ~ сам, Онегин... -- Д. И. Писарев также писал в статье "Пушкин и Белинский" (1865): "Наконец, отвращение Онегина к упорному труду <...> составляет симптом очень печальный, по которому мы уже заранее имели право предугадывать, что Онегин навсегда останется эмбрионом" (Писарев, т. III, стр. 314).

Стр. 140. ... постигал душой все ее совершенства". -- У Пушкина: