1 На с. 1 помета А. Г. Достоевской: Из Пушк. (Не напечатано.)
Памятник Пушкину воздвигнут, и мы празднуем день справедливого воздаяния от земли Русской и от общества Русского величайшему из русских поэтов. А между тем еще так недавно, да и теперь конечно, существует и ходит множество мнений, перешедших в убеждение об ограниченности Пушкина, об ограниченности его политического ума, об ограниченности его гражданских воззрений, нравственного развития, подозревают в душе его осадок крепостничества. { Далее было: будто бы <нрзб.> } Признают за ним {за ним вписано. } -- это-то уже почти все -- значение величайшего художника, но в чрезвычайном уме Пушкина и высоком нравственном развитии его весьма и весьма еще многие сомневаются. Не останавливает и соображение, что великий поэт наш был в то же <время> одним из образованнейших людей нашего времени. По сочинениям его видно, что ему близко знакома была всемирная литература, что он прочел очень, очень много, что он интересовался такими книгами из европейских литератур, которые совсем почти и неизвестны были кому-нибудь из русских его эпохи. Что же до сомнения в уме его, { Вместо: до сомнения в уме его -- было: до ума его} то сомневающихся не оста<но>вил даже, например, хоть образ Онегина, { Далее начато: в его} воплотившего в себя тоску наивысше развитого русского человека своего времени. Не одною только бессознательно художественною силою создан этот сильный и глубокий образ и тип, но и совершенно сознательным и осмысленным вникновением в появление его между нами. Пушкин объясняет его сам от себя лично, как автор, { Далее было: говорит об нем} судит его сознательно во многих строфах своего бессмертного романа, заставляет и героиню свою, Татьяну, { Далее было начато: от<части>} догадаться о нем и сознать его хоть отчасти, спросить себя:
Уж не пародия ли он?
Это и тип Чацкого, столь сбивчивый, столь самоуверенный, бранящий Москву и французский язык, бранящий фраки, кричащий, что нам надо занять хоть у китайцев
Премудрого у них незнанья иноземцев, { Было: заграницы}
и между тем бегущего из России за границу. Если б Сознательно нарисовал его таким бессмертный поэт, то вышел бы и тип бессмертный и правдивый. Но Грибоедов { Далее было начато: взгл<янул>} сам взглянул на свой тип не отрицательно, а положительно, и сам уверовал в "ум" своего героя и вышло -- сбивчивость. Не таков Онегин: это тип твердый, глубоко осмысленный, это истинное {истинное вписано. } изображение страдающего, оторванного от русской почвы интеллигентного русского человека, живущего на родине как бы не у себя, желающего стать чем-нибудь и не могущего быть самим собою. { Далее было: Пушкин} Повторяю, Пушкин глубоко сознательно создал этот тип -- и Пушкина { Было: его} ли не считать умнейшим и глубочайшим русским человеком своего времени, хотя бы за этот только им созданный тип. <л.1> Но, однако же, сомневаются, приписывают ему несвойственное, толкуют об нем до комичного ошибочно. Один из известнейших современных русских писателей свидетельствует, что он видел Белинского, с комической яростью напавшего на "отсутствующего", как выразился этот писатель, Пушкина за его два стиха в "Поэт и Чернь":
Печной горшок тебе дороже,
Ты пищу в нем себе варишь!
"И, конечно, твердил Белинский (продолжает писатель), сверкая глазами и бегая из угла в угол. Конечно дороже. Я не для себя одного, я для своего семейства, я для другого бедняка в нем пищу варю, -- и прежде, чем любоваться красотой истукана -- будь он распрофидиевский Аполлон, -- мое право, моя обязанность накормить своих и себя, { Было: его} назло всяким негодующим баричам и виршеплетам!" И уж если такой человек, как Белинский, написавший (по крайней мере доселе) всех более и всех лучше о Пушкине, разъяснивший { Далее было: его} нам его значение во многом весьма удовлетворительно, -- если Белинский, повторяю я, назвал Пушкина барином и виршеплетом за грубую будто бы ошибку великого поэта в гражданском и нравственном воззрении его на искусство, то уж сколько, должно быть, было от других, низших чем Белинский, когда идея попала на улицу, { Далее было: сколько} -- осмеяний, хулений, осуждений, ругательств над низким уровнем мировоззрения поэта, за его "гражданскую несостоятельность", за "крепостническую неразвитость"! А между тем какая комическая ошибка. Какое смешное и грубое заключение! Вообразить только, что такого великого ума человек, как Пушкин, станет кричать со своего возвышения народу (то есть простецам, мужикам) и укорять их за то, что им их печной горшок дороже истукана, требовать от них понимания искусства, бранить мужика, мещанина -- или кого еще. Ну, положим, даже и чиновника его, Станционного смотрителя, которого так симпатично и задушевно создал Пушкин, -- бранить, их за то, что они прежде чем восхищаться "красотой истукана" -- стараются накормить из печного горшка их голодные семейства! Я для другого бедняка в нем пищу варю! -- восклицает Белинский, -- и этот излишек добродетельного обличения не для красоты только слога вставлен, а, очевидно, из подозрения, что Пушкин и нравственно был так низко развит, что не понимал, что бедняка, безо всякого сомнения, надо накормить прежде, чем любоваться истуканом. { Далее было: Иначе не бегал бы Белинский из угла)} Если б не подозревал Белинский нравственной несостоятельности { Далее было: хотя} в этом случае Пушкина, то нечего было бы бегать ему из угла в угол, как повествует свидетель. И такая глупость, такое нравственное ничтожество приписывается, однако ж, Пушкину! А между тем какой вздор!
Еще в Евангелии сказано, чего Пушкин конечно не мог не знать, самим Христом: "Не одним хлебом будет жив человек". Значит, наравне { Было: рядом} с духовной жизнию признано за человеком полное право есть и хлеб земной. Как мог Пушкин не знать и <л. 2> не понимать такой простой мысли, что народу { Было: человеку} надобно есть, и надобно прежде всего: тут ждут хлеба дети, которым уже никакого нет {нет вписано. } дела до истукана и до стихов поэта Пушкина. Как могло прийти в голову, что Пушкин мог сердиться на народ за тог что он { Далее было: прежде} не любуется его стихами или Аполлоном Бельведерским прежде чем съест что-нибудь из своего горшка! Конечно тут горшок дороже -- и Пушкину ли это не знать. И не смешная ли идея, что укоряет { Было начато: гово<рит>} он за горшок бедняков, мужиков, то есть настоящий народ, и называет их { Далее было: чернью} за это чернью. Да они { Было: мужики} и не знали может быть, что Пушкин существует? Да они и читать не умеют! {Да они и читать не умеют! вписано. } Нелепость обвинения, однако ж, не остановила его.