— Друг мой, я не могу обождать: мое дело важное, не терпящее отлагательства дело…
— Да вы от кого? Вы с бумагами?..
— Нет, я, мой друг, сам по себе… Доложи, мой друг, дескать, так и так, объясниться. А я тебя поблагодарю, милый мой…
— Нельзя-с. Не велено принимать; у них гости-с. Пожалуйте утром в десять часов-с…
— Доложите же, милый мой; мне нельзя, невозможно мне ждать… Вы, милый мой, за это ответите…
— Да ступай, доложи; что тебе: сапогов жаль, что ли? — проговорил другой лакей, развалившийся на залавке и до сих пор не сказавший ни слова.
— Сапогов топтать! Не велел принимать, знаешь? Ихняя череда по утрам.
— Доложи. Язык, что ли, отвалится?
— Да я-то доложу: язык не отвалится. Не велел: сказано — не велел. Войдите в комнату-то.
Господин Голядкин вошел в первую комнату; на столе стояли часы. Он взглянул: половина девятого. Сердце у него заныло в груди. Он было уже хотел воротиться; но в эту самую минуту долговязый лакей, став на пороге следующей комнаты, громко провозгласил фамилию господина Голядкина. "Эко ведь горло! — подумал в неописанной тоске наш герой… — Ну, сказал бы ты: того… дескать, так и так, покорнейше и смиренно пришел объясниться, — того… благоволите принять… А теперь вот и дело испорчено, вот и все мое дело на ветер пошло; впрочем… да, ну — ничего…" Рассуждать, впрочем, нечего было. Лакей воротился, сказал "пожалуйте" и ввел господина Голядкина в кабинет.