В лице выражалось страдание. Изумленный Мозгляков сел подле нее в кресла.
— Вы подслушивали? — продолжала она, укоризненно глядя ему в лицо.
— Да, я подслушивал! еще бы не подслушивать; вот бы олух-то был! По крайней мере узнал все, что вы против меня затеваете, — грубо отвечал Мозгляков, ободряя и подзадоривая себя собственным гневом.
— И вы, и вы, с вашим воспитанием, с вашими правилами, могли решиться на такой поступок? О боже мой!
Мозгляков даже вскочил со стула.
— Но, Марья Александровна! — вскричал он, — это, наконец, невыносимо слушать! Вспомните, на что вы-то решились, с вашими правилами, а тогда осуждайте других!
— Еще вопрос, — сказала она, не отвечая на его вопросы, — кто вас надоумил подслушивать, кто рассказал, кто тут шпионил? — вот что я хочу знать.
— Ну уж извините, — этого не скажу-с.
— Хорошо. Я сама узнаю. Я сказала, Поль, что я перед вами виновата. Но если вы разберете все, все обстоятельства, то увидите, что если я и виновата, то единственно тем, что вам же желала возможно больше добра.
— Мне? добра? Это уж из рук вон! Уверяю вас, что больше не надуете! Не таков мальчик!