124. Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ -- А. Г. ДОСТОЕВСКОЙ

Эмс. 13/25 июня <18>75. Пятница.

<В Старую Руссу.>

Милый мой голубчик Аня, милое письмецо твое от субботы (7-го июня) получил вчера в четверг и за него благодарю. Главное, за успокоительные известия и что ты призывала доктора. Это особенно меня беспокоило. Мне все тяжело было, что ты из э_т_о_г_о во что бы то ни стало, до самого последнего времени, как бы хотела сделать тайну. За детишек тоже благодарю -- и за то, что смотришь за ними и довольна ими, и за то, что их доктору показывала. -- Все-таки я от тебя получаю лишь в 4 дня письмо, а сам пишу в 3 дня раз. Последнее письмо я послал тебе во вторник. В тот же день вдруг над всем Эмсом повис туман, совершенно молочный, непрозрачный до того, что за 20, за 30 шагов различить было нельзя, и так висел сутки при 20 градусах тепла и безветрии -- значит, духота и сырость, так что совершенно не знаешь, во что одеться -- в легкое, простудишься от сырости, а в тяжелое, вспотеешь и опять простудишься. Так простояло сутки, и вдруг полил дождь. С тех пор вот уже третьи сутки льет, как из ведра. Когда я пишу и_з в_е_д_р_а, то понимай буквально. Это ливень, который у нас, в нашем климате, в сильную грозу продолжается лишь 1/4 часа. Здесь же третьи сутки -- буквально без перерыва с шумом льет вода -- изволь жить, изволь ходить пить воду. Я все платье промочил. Здесь почва каменная и, чуть солнце, ужасно быстро просыхает, но в эти три дня до того размокло, что идешь, как в каше, мочишь ноги и панталоны. Зонтик уже не защищает. Какая тут польза от лечения, когда у меня беспрерывная простуда, -- легкая, но простуда, насморк и кашель. Пророчат, что сегодня к вечеру разгуляется. Впрочем насчет моего лечения я еще не знаю, что сказать, потому что, несмотря на климат, мне кажется, по некоторым признакам, что некоторая польза может быть. Я теперь уже пью maximum, по 4 стакана утром и по 2 после обеда. Но сама можешь представить, какая мне здесь тоска и до чего у меня расстроены нервы. Пуще всего мучает меня неуспех работы: до сих пор сижу, мучаюсь и сомневаюсь, и нет сил начать. Нет, не так надо писать художественные произведения, не на заказ из-под палки, а имея время и волю. Но, кажется, наконец, скоро сяду за настоящую работу, но что выйдет, не знаю. В этой тоске могу испортить самую идею. Припадка жду каждый день, но не приходит. Странно и то: мне кажется, что я начал телом худеть, чего не было прошлого года, хотя, очевидно, это действие вод. Впрочем аппетит и пищеварение у меня хороши. Ну вот и все об моем здоровье.

Мне, главное, о тебе. Жду, что напишешь мне насчет найма квартиры. Полагаю, что я здесь не очень долго теперь пролечусь, следственно, и квартира будет нанята рано, т<о> е<сть> наверно еще в 1-й половине июля. -- Я бы очень желал поскорее к вам: по крайней мере хоть не так буду беспокоиться о вас, когда вы уже на глазах будете. Да и оживу я с вами. А главное, ты, Аня, будешь у меня на глазах в эту тяжелую пору, а здесь все боюсь какой-нибудь случайности. Но роман, и когда напишу, сбивает меня с последнего толку. Опоздать нельзя; да и денег надо.-- Как-то у нас пойдет в эту зиму, Аня, что-то будет. От меня, однако, решительно все отвернулись в литературе; 475 я за ними не пойду. Даже Journal de St. Petersbourg похвалил было Подростка, но, вероятно, кто-нибудь дал приказ ругать, и вот в последнем No прочел, что в окончании 2-й части все вяло "et il n'y a rien de saillant". {ничего выдающегося (франц.). } 476 T<o> е<сть> все что угодно можно сказать, упрекнуть даже за излишние эффекты, нЬ нельзя сказать, что нет сальянтного. Впрочем вижу, что роман пропал: его погребут со всеми почестями под всеобщим презрением. -- Довольно, будущее покажет, а я энергии на будущее не теряю нисколько. Только будь ты здорова, моя помощница, и мы кое-как справимся.

Я по-прежнему совершенно здесь один, знакомых никого. Русских приехало довольно, но все aus Reval, aus Livland, какие-то Шторхи, Борхи, а из русских имен -- Пашковы, Панчулидзевы и проч. Все незнакомые. Но странно: меня, кажется, знают. Давеча, у источника, обратился к какому-то джентльмену с самым пустым вопросом по-немецки, тот мне тотчас же ответил по-русски, а я и не знал, что он русский. Значит, он знал уже обо мне, потому что тоже не мог бог знает с чего догадаться, что я русский. Я, впрочем, от всех удаляюсь. Жить мне гадко, нестерпимо. Хозяева готовят кофей и abendbrod {ужин (нем.). } ужасно скверно; но обед я беру из другого отеля (1-й уже бросил), и приносят буквально вдвое лучше обед, чем из отеля Goedeke. -- Гражданина мне прислали один номер и вдруг забастовали. Не стоит писать, чтоб высылали. Встречаю довольно часто императора Вильгельма на водах. Он очень прост и мил, красивый старик 80 лет, а кажется не более 60. Одевается по-штатски щеголем. В толпе сидела раз дама с стаканом, высокая и худая, лет 30, в черной очень измятой шали и в черном простейшем платье. Вдруг к ней подходит император, как к знакомой, проговорил с ней почти четверть часа и, прощаясь, снял ей шляпу и подал руку, которую та пожала как самому простейшему смертному, совершенно без особого этикетного реверанса. Это была какая-то герцогиня из владетельного прежде роду и богачка. А между тем казалась в толпе простушкой, и наши русские, светские шлюхи, должно быть, проходя, посматривали на нее с пренебрежением, а тут вдруг все разинули рты.