<В Эмс.>
...был бы такое совершенство, что наверно бы улетел. { Начало письма утрачено. } Успокойся, дорогой и ясный мой Федочка, и не думай об этом: никогда в нашей жизни не случится такого пятна, такого несчастья, с моей стороны по крайней мере (за Федочку моего я иногда боюсь и даже очень). А что ты меня ревнуешь -- так это мне слишком дорого: ревнует, значит любит. Правда? Голубчик мой, не брани меня {одна строчка зачеркнута), потому что не признаю в тебе никаких недостатков, а одни совершенства.
Дорогой мой, как мне жаль, что у тебя расстроены нервы; ради бога, успокойся и спи больше. Лучше отдохни, выжди, когда справишься с нервами, и тогда примись за дело. Торопливость только повредит делу. Послушайся меня, голубчик. Ты лучше приготовь, а я тебе в миг перепишу, так как успею отдохнуть. Пожалуйста, не думай обо мне (не выдумай воспользоваться моим позволением в другом смысле), я наверно поправлюсь и потолстею, потому что беру ванны аккуратно. Детки все здоровы и веселы. Что тебе сказать об них: ничего они особенного не говорят и не делают. Недавно Лилька говорит: "Я жду, а какой-<то> офицер говорит: если б эта хорошенькая девочка была большая, я бы на ней женился. А я-то думаю: так бы я за тебя и пошла". Каково! Федя взялся съесть 5 кусочков говядины и начал считать да и просчитал 5, так что съел 20 кус<ков> и говорит: "Ну, мама, я никак 5-то пропустил". Ходим на ванны и на музыку, в воскресенье ели мороженое. Сегодня народное гулянье, но мы не пойдем в толкотню, а будем смотреть фейерверк с берега на нашей улице. Писем не было, повест<ок> две на 5 р. 50 коп. Что же сказать тебе еще, мой трижды или, вернее сказать, биллион раз любимый папочка. Дорогой мой, верь в меня и знай, что никогда в жизни тебе не придется краснеть за твою Аньку.
Тебя крепко цалуют твои любящие Анька, Лиля, Федя и Леша.
И ведь выдумал же: P. S. писала я будто бы дрожащею от волнения рукою, негодный ты.542 Писала 19, это пойдет 22, следующее письмо пошлю в воскресенье 25-го.
152. Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ - А. Г. ДОСТОЕВСКОЙ
Эмс. 21 июля/2 августа <18> 76. Среда.-
<В Старую Руссу.>
Милочка Анечка, вчера получил твое письмо от 15 июля. Во-первых и прежде всего, расцалуй Федю и поздравь с прошедшим днем рождения; если я и не написал прежде, то здесь про себя помнил о его празднике и мысленно поздравил его. Во-вторых, напиши маме и поблагодари ее от меня за ее приписку и поздравление. Милый друг, если мама уехала, а у тебя еще и няньки нет, то воображаю, как тебе тяжело оставаться одной с детьми при нашей дрянной прислуге. Да неужели нет возможности переменить их всех, -- иначе они нас просто в кабалу возьмут, а тебя измучают. Все это меня беспокоит немало, верь мне, Анька. Я очень рад, что ты вздумала отслужить молебен, так и надо. -- Всего больше скучаю о том, что так редко получаю твои письма: из двух дней в третий (а в сущности в 4-й) получать от тебя известия очень тяжело. Нельзя ли, голубчик, через день; хоть ничего нового не будет в письме, а все-таки я прочту твое: "Мы здоровы" и буду спокойнее. Я не требую больших писем, пиши хоть по одной страничке (да и нельзя иначе при переписке очень частой), а все-таки присылай почаще. Все-таки я буду покойнее. Я, мой ангел, замечаю, что становлюсь как бы больше к вам всем приклеенным и решительно не могу уже теперь, как прежде, выносить с вами разлуки. Ты можешь обратить этот факт в свою пользу и п_о_р_а_б_о_т_и_т_ь меня теперь еще более, чем прежде, но порабощай, Анька, и чем больше поработишь, тем буду я счастливее. Je ne demande pas mieux. {Я не прошу лучшего (франц.). } -- С 18 на 19 число я вынес ночью ужасный кошмар, то, что я тебя лишился. Если б ты знала, Аня, как я мучился. Вся твоя жизнь со мною припомнилась мне, и я укорял себя, как мало ты была вознаграждена, и поверишь ли, кошмар продолжался и весь день после того, как я пробудился, так он был жив. Все 19-е число я продумал о тебе и протосковал, и если б возможно было хоть на 10 минут с тобой свидеться, то, кажется, я был бы безмерно осчастливлен. Напиши непременно, не случилось ли с тобой чего-нибудь восемнадцатого или 19-го числа. А в следующую ночь, т<о> е<сть> наутро в 5 часов, когда проснулся и встал ногами с постели, то почувствовал такое сильное головокружение, что не мог держаться на ногах и падал, и так было минуты три. Затем головокружение, хоть и в меньшей степени гораздо, продолжалось весь день. Я был на источнике, потом у обедни, но все не проходило. Когда стал читать, то буквы мелькали тускло, хотя и мог читать. Вечером пошел к Орту (о котором отчасти переменяю мнение: он человек довольно симпатичный и когда очень надо, то вникнет, а знание его как врача здесь не подвержено сомнению, и он пользуется даже славой). Я попросил его осмотреть меня и сказать, не будет ли со мной удара? Он осмотрел меня чрезвычайно внимательно, со всеми приемами; сжимал мне голову, прислушивался, закрывал мне глаза и внезапно открывал их, -- и положительно сказал мне, что нет ни малейшей опасности, [но что все] что не только удара не может быть, но что у меня даже и не к голове прилив крови, а только так кажется; но что все это происходит от моей болезни (легких), что вследствие аффекта действия вод несколько парализирован был желудок, который в моей болезни совершенно подчинен расстроенным легким, но что все это временное и при дальнейшем питье Кренхена уничтожится; кроме того, воды действуют на меня, на этот раз, несколько сильнее, чем прежде, но что все это по ходу болезни и что все эти припадки, головокружения через два-три дня пройдут сами собой. Впрочем, дал мне порошки (Зейдлица) от нервов и желудка и приказал, не ужинав, принять на ночь, "и вы проспите прекрасно, и все пройдет". Так я и сделал, принял порошок и спал превосходно и сегодня, 21-го чувствуя себя как всегда. На вопрос же мой (положительный) -- так ли развилась моя болезнь, что мне уже недолго жить? -- он даже засмеялся, и сказал мне, что я не только 8 лет проживу, но даже 15 -- но прибавил: "разумеется, если климат, если не будете простужаться, если не будете всячески злоупотреблять своими силами и вообще если не будете нарушать осторожную диету". Все это, милый мой ангел, пишу тебе в такой подробности, чтоб ты за меня не беспокоилась (что видно из письма твоего): все, стало быть, по-старому; болезнь хоть не пройдет, но будет действовать очень медленно, разумеется, при некоторых мерах всегдашней предосторожности; но мало-помалу ведь и это можно устроить.
Здесь, вчера утром на водах я встретил Елисеева543 (обозревателя "внутренних дел" в Отеч<ественных> Записках), он здесь вместе с женой, лечится и сам подошел ко мне. Впрочем не думаю, чтоб я с ними сошелся: старый "отрицатель" ничему не верит, на все вопросы и споры, и главное, совершенно семинарское самодовольство свысока. Жена его, тоже, должно быть, какая-нибудь поповна,544 но из разряду новых "передовых" женщин, отрицательниц. Он хотел здесь, по случаю приезда священника, склонить его торжественно отслужить молебен за успех черногорского оружия (была телеграмма о большом сражении и победе черногорцев)545 и склонял меня уговаривать Тачалова (священника). К обедне сам не пошел, а я Тачалову сказал, но тот благоразумно уклонился под предлогом, что известие о победе еще недостаточно подтвердилось (и правда), но я уговорил Тачалова сделать русским приглашение подписаться на славян. Это он сделал, был у меня, написал бумагу (воззвание), под которой подписался и сам пожертвовал 15 марок, я подписался сейчас после него и тоже дал [несколько] 15 марок, затем от меня он пошел к Елисееву: не знаю только, подпишется ли Елисеев, ибо семинаристы любят лишь манифестации, а пожертвовать что-нибудь очень не любят. Затем бумага пойдет, через церковного сторожа, по всем русским. Составится ли что-нибудь, неизвестно. Сегодня я Елисеевых на водах не встретил. Не рассердился ль он на меня, за то что я вчера кольнул семинаристов. Жена же его на меня положительно осердилась: она заспорила со мной о существовании бога" а я ей между прочим сказал, что она повторяет только мысли своего мужа. Это ее рассердило очень. -- Вообрази характер и самоуверенность этих семинаристов: приехали оба лечиться, по совету петербургского доктора Белоголовова,546 а здесь не взяли никакого доктора, свысока уверяют, что это вовсе не нужно, и принялись пить Кренхен без всякой меры: "Чем больше стаканов выпьем, тем лучше" -- и не имея даже понятия о диете.