<В Старую Руссу.>
Бесценная моя Аня, вчера получил твое письмо от 24 июля, суббота (а пошло из Ст<арой> Руссы в воскресенье 25-го, что значится по конверту) и отвечаю лишь сегодня, потому что страшно занят работой, а подвигаюсь ужасно медленно и ничтожно; что из этого выйдет -- и думать боюсь. Но не беспокойся обо мне. Итак няньки нет. Нет, Аня, что ты там ни пиши, а без няньки худо, и не верю я, чтоб дети не мучили тебе нервы? Да неужели, опять-таки, нельзя прогнать совсем Лукерью и Аграфену, иначе они нас в кабалу возьмут. Я из письма твоего даже замечаю, что ты недовольна Лукерьей. За известие о детях спасибо, милый друг. И как ты умеешь хорошо это все заметить и написать. Федины слова об ослах верх совершенства. Верю, что ты возишься с детками и наблюдаешь их не хуже няньки, но это худо, худо. -- Правду ли ты пишешь, что леченье тебе приносит пользу? Ах, кабы так, милочка. Ты была очень расстроена и устала, и трудно представить, чтоб уж одиннадцатью ваннами ты начала поправляться. Обещалась потолстеть, дай тебе бог не для одного т_о_г_о. То само собою, и мы спуску не дадим. Но дай тебе бог совсем поправиться и стать к 30 годам толстой, здоровой барыней. Вот уж цаловать-то буду за это и утешаться на тебя. И совесть, и дух, и сердце мое будут спокойны. -
Я уже тебе написал в последнем письме, что 7-го августа, в субботу, наверно отсюда выеду. Так и постараюсь сделать. Если правильно поеду, без особых задержек и приключений, то 12-го буду в Руссе. Во всяком случае двенадцатого вышли лошадей в то место, куда пристает пароход. Впрочем напишу об этом накануне выезда отсюдова. Леченье, кажется, принесет мне пользу наверно и даже приносит и теперь. Язык у меня совершенно чистый, чего никогда не бывает в Петербурге, а аппетит у меня жестокий, хотя кормят меня решительно дрянью. И веришь ли, я потолстел и если не похудею к 12-му, то сама заметишь, потолстел наверно б_о_л_ь_ш_е т_в_о_е_г_о. Вот только нервы иногда расстроены и боюсь, не навернулся бы припадок: вот уже будет некстати. К тому же здесь, наконец, скука становится до безобразия невыносимою, и хоть и тяжело работать, но работа все же сокращает время. Елисеевы, кажется, на меня рассердились и сторонятся. Дряннейшие казенные либералишки и расстроили даже мне нервы. Сами лезут и встречаются поминутно, и третируют меня, вроде как бы наблюдая осторожность: "Не замараться бы об его ретроградство". Самолюбивейшие твари, особенно она, казенная книжка с либеральными правилами: "Ах, что он говорит, ах, что он защищает". Эти два [гад. гавна] думают учить такого, как я. Сюда приехала Лихачева (Лихачевой и Сувориной издания),563 была в Белграде из либерализма, нечто засушенное в либерализме и только и говорит, что о гуманном сострадании к сербам, но кажется, сплетница. Узнав, что я фельетонов Суворина из Константинополя не читал с Петербурга, она предложила мне Новое Время, которое было при ней,564 и прислала его мне с своим сыном 16-<летни>м подростком. Он тоже был в Белграде и мне понравился. Я оставил его у себя на четверть часа и начал его учить не либерализму, причем ввернул, что с_е_м_и_н_а_р_и_с_т_ы у нас многому повредили, не намекая ничуть на Елисеева. Вечером же встретив, их, увидал холодность и полагаю (по некоторым данным), что мальчик передал мой разговор матери, а та им. Очень рад буду не встречать их. Встречаясь с ними, я только расстраивал мои нервы.
До свидания, ангельчик мой, красавица моя, свет мой и н_а_д_е_ж_д_а моя. Ты лучше и выше всех женщин; ни одна-то не стоит тебя. Мы сошлись по душе. Дай бог еще нам подольше прожить вместе. А что я буду чем дальше, тем больше тебя любить -- это факт! Ну, до свидания, до близкого, кажется, слава богу! Но только как тяжело будет тянуться это неделя.
Твой весь Ф. Достоевский .
Деток благословляю, перецалуй их.
Цалую обе твои ножки и в_с_е, в_с-е. Часто очень тебя вижу во сне. Госпожа ты моя, а я тем счастлив.
158. А. Г. ДОСТОЕВСКАЯ -- Ф. М. ДОСТОЕВСКОМУ
Старая Русса. Пятница, 30 июля 1876 г.
<В Эмс.>