Гостиница Лоскутная в No 33-м.
Москва. 8 июня <18>80. 8 часов пополудни.
<В Старую Руссу.>
Дорогая моя Аня, я сегодня послал тебе вчерашнее письмо от 7-го, но теперь не могу не послать тебе и этих немногих строк, хоть ужасно измучен, нравственно и физически, так что это письмо ты получишь, может быть, вместе с первым. Утром сегодня было чтение моей речи в Любителях. Зала была набита битком. Нет, Аня, нет, никогда ты не можешь представить себе и вообразить того эффекта, какой произвела она! Что петербургские успехи мои!: ничто, н_у_л_ь, сравнительно с этим! Когда я вышел, зала загремела рукоплесканиями, и мне долго, очень долго не давали читать. Я раскланивался, делал жесты, прося дать мне читать -- ничто не помогало: восторг, энтузиазм (все от Карамазовых!) Наконец, я начал читать: прерывали решительно на каждой странице, а иногда и на каждой фразе громом рукоплесканий. Я читал громко, с огнем. Все, что я написал о Татьяне, было принято с энтузиазмом. (Это великая победа нашей идеи над 25-летием заблуждений!). Когда же я провозгласил в конце о в_с_е_м_и_р_н_о_м е_д_и_н_е_н_и_и людей, то зала была как в истерике, когда я закончил -- я не скажу тебе про рев, про вопль восторга: люди незнакомые между публикой плакали, рыдали, обнимали друг друга и к_л_я_л_и_с_ь д_р_у_г д_р_у_г_у б_ы_т_ь л_у_ч_ш_и_м_и, н_е н_е_н_а_в_и_д_е_т_ь в_п_р_е_д_ь д_р_у_г д_р_у_г_а, а любить. Порядок заседания нарушился: все ринулось ко мне на эстраду: гранд-дамы, студентки, государственные секретари, студенты -- все это обнимало, цаловало меня. Все члены нашего общества, бывшие на эстраде, обнимали меня, и цаловали, все, буквально все, плакали от восторга. Вызовы продолжались полчаса, махали платками, вдруг, например, останавливают меня два незнакомые старика: "Мы были врагами друг друга 20 лет, не говорили друг с другом, а теперь мы обнялись и помирились. Это вы нас помирили. Вы наш святой, вы наш пророк!". "Пророк, пророк!" -- кричали в толпе. Тургенев, про которого я ввернул доброе слово в моей речи,837 бросился меня обнимать со слезами, Анненков подбежал жать мою руку и цаловать меня в плечо.838 "Вы гений, вы более, чем гений!" -- говорили они мне оба. Аксаков (Иван) вбежал на эстраду и объявил публике, что речь моя -- е_с_т_ь н_е п_р_о_с_т_о р_е_ч_ь, а и_с_т_о_р_и_ч_е_с_к_о_е с_о_б_ы_т_и_е! Туча облегала горизонт, и вот слово Достоевского , как появившееся солнце, все рассеяло, все осветило. С этой поры наступает братство, и не будет недоумений. Да, да! закричали все и вновь обнимались, вновь слезы. Заседание закрылось. Я бросился спастись за кулисы, но туда вломились из залы все, а главное, женщины. Цаловали мне руки, мучили меня. Прибежали студенты. Один из них, в слезах, упал передо мной в истерике на пол и лишился чувств.839 Полная, полнейшая победа! Юрьев (председатель) зазвонил в колокольчик и объявил, что Общество люб<ителей> рос<сийской> словесности единогласно избирает меня своим п_о_ч_е_т_н_ы_м членом. Опять вопли и крики. После часу почти перерыва стали продолжать заседание. Все было не хотели читать. Аксаков вошел и объявил, что своей речи читать не будет, потому что все сказано и все разрешило великое слово нашего гения -- Достоевского . Однако мы все его заставили читать. Чтение стало продолжаться, а между тем составили заговор. Я ослабел и хотел было уехать, но меня удержали силой. В этот час времени успели купить богатейший, в 2 аршина в диаметре, лавровый венок, и в конце заседания множество дам (более ста) ворвались на эстраду и увенчали меня при всей зале венком: "За русскую женщину, о которой вы столько сказали хорошего!".840 Все плакали, опять энтузиазм. Городской голова Третьяков 841 благодарил меня от имени города Москвы. -- Согласись, Аня, что для этого можно было остаться: это залоги будущего, залоги в_с_е_г_о, если я даже умру. -- Придя домой, получил твое письмо о жеребенке, но ты пишешь так неласково о том, что я засиделся. Через час пойду читать на 2-м литературном празднестве. Прочту Пророка. Завтра визиты. Послезавтра, 10-го, поеду. 11-го приеду -- если что о_ч_е_н_ь в_а_ж_н_о_е не задержит. Надо поместить статью, но кому -- все рвут!842 Ужас. До свидания, моя дорогая, желанная и бесценная, цалую твои ножки (несколько слов зачеркнуто). Обнимаю детей, цалую, благословляю. Цалую жеребеночка. Всех вас благословляю. Голова не в порядке, руки, ноги дрожат. До свидания, до близкого.
Твой весь наивесь Достоевский .
235. Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ -- А. Г. ДОСТОЕВСКОЙ
Старая Русса. 11 августа <18>80. Полночь.
<В Петербург.>
Милый друг Аня, как-то ты доехала?843 Хотелось бы получить от тебя поскорее хоть строчку. Как живешь? Где спишь? Где ешь? Что Дневник?844 -- Проводив тебя, мы с Федей оставили Любу с Соней, Анфисой и Марьей,845 все они пошли к батюшке, а мы с Федей на извощике (узнав от него про гулянье) отправились в Городской сад, что на Красном берегу, рядом с Дворцовым садом. Там было много народу, спускали шар и пели военные песельники. Федя очень слушал. Но так как было сыро, то мы рано воротились, зашли за Любой, и затем дети полегли спать. Я ночь всю просидел. Встал в 12 часов. Детки уже ходили отправлять тебе письмо,846 ведут они себя очень хорошо. Федя пошел было ловить на берег рыбу, но я, застав его над обрывом, велел ему воротиться, и он тотчас же беспрекословно исполнил. У Лили все утро сидела Анфиса, потом все пошли к батюшке, а я гулять. Батюшка, видимо, принимает участие и беспрерывно зовет детей к себе, конечно, чтоб, меня облегчить. Федя теперь не отстает от Сергуши,847 у которого объявилось какое-то ружье, из которого можно стрелять горохом. С прогулки зашел за детьми, пообедали вместе, говорили о тебе и "что-то ты там?" -- а после обеда дети опять отправились к батюшке. Я опять с прогулки за ними зашел. Дорогою Федя справлялся о тебе: "Папа, когда уехала мама, ведь вчера? Ну, так приедет она завтра? Али послезавтра?". Воротясь домой, напились чаю и полегли, а я сел тебе писать. Вот и все наши происшествия. Одним словом, все ладно и спокойно, детки ведут себя хорошо и х_о_т_я_т вести себя хорошо. Исполняют данное тебе слово. Погода восхитительная. У Феди совсем нет шляпы. Летняя вся разорвалась (Лиля зашивала ее), да и не по сезону, а от фуражки (очень засаленной) оторвался козырек. Хорошо, если б ты привезла ему. В Гостином дворе, близ часовни, в угловом игрушечном магазине были детские офицерские фуражки с кокардочкой по рублю.
Хорошо, кабы ты поскорее воротилась. Должно быть, устанешь. Боюсь, что заболеешь. Выйдет ли Дневник завтра? Сегодня в Нов<ом> Времени второе объявление о Дневнике, и ни слова в газете, хотя бы в хронике. Икни Гончаров, и тотчас закричали бы во всех газетах: наш маститый беллетрист икнул, -- а меня, как-будто слово дано, игнорируют. Я убежден, что у Пантелеева какая-нибудь задержка.848 Хоть бы поскорее. А затем воротись и ты, не мешкая долее. Поклонись Марье Николаевне849 и попроси ее по крайней мере до 25 августа уведомлять почаще о ходе Дневника. Не надеюсь на хороший ход. Но впоследствии наверно разойдется. Ну до свидания, до скорого. Напишу, может быть, еще раз завтра, на всякий случай. Только бы ничего не cлучилось с тобой! Много уж ты набрала себе комиссий. К этому письму завтра Лиля приложит и от себя, да и Федя что-то хочет нацарапать. Они же и снесут на почту. Теперь спят. Марья спит в комнате, где рукомойник. Гарсон ночует на дворе. До свиданья, обнимаю тебя.