— Давай же мы теперь выпьем с тобой, старина! — сказала — Катерина, обращаясь к хозяину. — Выпьем, коли ласково твое сердце ко мне! выпьем за прожитое счастье, ударим поклон прожитым годам, сердцем за счастье да любовью поклонимся! Вели ж наливать, коли горячо твое сердце но мне!
— Винцо твое крепко, голубица моя, а сама только губки помочишь! сказал старик, смеясь и подставляя вновь свою чару.
— Ну, я отхлебну, а ты пей до дна!.. Что жить, старинушка, тяжелую думу за собой волочить; а только сердце поет с думы тяжелой! Думушка с горя идет, думушка горе зовет, а при счастье зовется без думушки! Пей, старина! Утопи свою думушку!
— Много ж, знать, горя у тебя накипело, коли так на него ополчаешься! Знать, разом хочешь покончить, белая голубка моя. Пью с тобой, Катя! А у тебя есть ли горе, барин, коль позволишь спросить?
— Что есть, то есть про себя, — прошептал Ордынов, не сводя глаз с Катерины.
— Слышал, старинушка? Я и сама себя долго не знала, не помнила, а пришло время, все спознала и вспомнила; все, что прошло, ненасытной душой опять прожила.
— Да, горько, коль на бывалом одном пробиваться начнешь, — сказал старик задумчиво. — Что прошло, как вино пропито! Что в прошлом счастье? Кафтан износил, и долой…
— Новый надо! — подхватила Катерина, засмеявшись с натуги, тогда как две крупные слезинки повисли, как алмазы, на сверкнувших ресницах. — Знать, веку минутой одной не прожить, да и девичье сердце живуче, не угоняешься в лад! Спознал, старина? Смотри, я в твоей чаре слезинку мою схоронила!
— А за много ль счастья ты свое горе купила? — сказал Ордынов, и голос его задрожал от волнения.
— Знать, у тебя, барин, своего много продажного! — отвечал старик, что суешься непрошеный. — И он злобно и неслышно захохотал, нагло смотря на Ордынова.