Когда я через несколько дней намерена была отправиться, вдруг приехал мой отец (7-го числа)2? Здесь он не мог не узнать об этом: даже первый намек его поразил, но он думал, что это шутка; узнав от окружающих, что это совершенно серьезно, мой папаша приступил к усовещаниям, потом прямо к угрозам: что я несовершеннолетняя, что он мне ни гроша не даст и полицией заставит воротиться в Минск. Угрозы не подействовали; я думала продать ценные вещи, тем более, что мой медальон один стоит 100 р<ублей>, но папаша был вне себя, за несколько дней он до того изменился, что его не узнавали, каково было мне сознавать себя причиной его горя, наконец он приступил к просьбам, просил, если твоя гибель, жизнь, счастье для тебя ничего не значат, то пощади мое имя, свою будущность ради меня, и несмотря на мое недоумение, чем я порчу будущность и врежу его имени, он отвечал, что я слишком молода, чтоб понимать это, папаша плакал передо мною; Вы не можете знать, что это значит, мой папаша, гордый аристократ (у евреев есть своя аристократия, и папаша считает свой род чуть ли не с царя Давида и пророков), понятно, что уже было слишком даже для дочери, чтоб броситься ему на шею, успокоить его и дать, не по требованию, честное слово, что не поеду; на просьбу ехать домой я отвечала решительным отказом;3 все что я смогу сделать для них отсюда, я понятно сделаю, чтоб моя совесть была чиста; а разве была физическая возможность, нет, физическая была, взять да уехать, но человеческая возможность разве была поступить иначе?

Пожалуйста, извините, что я Вам так много пишу о себе, но мне, кажется, легче будет, если Вы будете знать, в чем дело. Я еще так возбуждена, что решительно не в состоянии заниматься серьезно.

Хоть я знаю, что не имею ни малейшего права и Вы, быть может, мне и не ответите, но мне очень хочется знать и я хочу у Вас спросить (я читала Ваш последний Дневник), почему Вы меня жалели, когда я собиралась ехать?4 Меня, ни в чем никогда не нуждавшуюся, с надеждами, целями, мечтами о будущем, отчего меня было жалеть, ведь только теперь мне тяжело, а если б я поехала и никто бы этим огорчен не был, я была бы вполне счастлива, сколько я ни думала, никак не могу понять почему?

Еще раз прошу извинения, что я Вам так много пишу, но оно, право, само как-то пишется, ведь, исключая Вас, никто этого знать не будет.

Мои более близкие знакомые знали, что я собираюсь ехать, теперь они подшучивают над этим, говоря, что вся храбрость на словах, но разве я могу всякому рассказать, что отец мой плакал передо мною, да и поймут ли они, что это значит? Впрочем, мне теперь не до них. Федор Михайлович! я Вам буду очень, очень благодарна, если Вы удостоите меня ответа,5 а то я сижу без дела, даже есть не могу; а Вы ведь имеете на меня влияние.

От глубоко Вас уважающей и преданной Вам Софьи Лурье.

Мой адрес: Лесной Корпус, большая объездная дача No 28 для Софьи Ефимовны.

Софья Ефимовна Лурье (1858--1897), девушка из богатой еврейской семьи, дочь банкира, студентка женских педагогических курсов, приехавшая в Петербург из Минска. В начале апреля 1876 г. обратилась к Достоевскому (письмо не сохр.) с просьбой порекомендовать ей для чтения несколько названий необходимых книг. 16 апреля 1876 г. Достоевский ответил ей, что в письме сделать это трудно, "книгу выбрать надо сообразно со складом ума, а питому лучше узнать друг друга ближе", и пригласил посетить его "в один из текущих дней": "Хоть я и занят, но для Вас найду несколько минут ввиду Вашей чрезвычайной ко мне доверенности, которую умею оценить" (292, 81). Лурье ответила 25 апреля 1876 г. (Вопросы литературы. 1971, No 9. С. 181--182), что просит "назначить день и час", чтобы принять ее, а также "помочь" и "быть руководителем". Свое решение писать к Достоевскому считает следствием "почти необходимости знать человека". Личное знакомство состоялось, скорее всего, в конце апреля 1876 г. Позже писатель ошибочно отнесет его к зиме 1876 г. (см.: 23, 51; 25, 392); "...она <...> очень заботится о своем образовании и приходила спрашивать у меня советов: что ей читать, на что именно обратить наиболее внимания, -- вспоминает Достоевский в "Дневнике писателя" за 1876 г. -- Она посещала меня не более раза в месяц. Оставалась всегда не более десяти минут, говорила лишь о своем деле, но не многоречиво, скромно, почти застенчиво, с чрезвычайной ко мне доверчивостью. Но нельзя было не разглядеть в ней весьма решительного характера, и я не ошибся" (23, 51). Писатель выбрал для чтения и дал Лурье две книги -- "Россию и Европу" Н. Я. Данилевского и "Записки Екатерины" (см. ее письмо от 2 сентября 1877 г.). 29 июня 1876 г. Лурье посетила Достоевского, который в этот день просматривал корректуру июньского номера "Дневника", посвященного, в основном, судьбе восточного вопроса, единению славян за освобождение сербов и черногорцев с началом военных действий между Сербией и Турцией, и поведала о своем решении отправиться в Сербию сестрой милосердия в числе русских добровольцев; "...ей надо было и мое напутствие. <...> Она ушла с сияющим лицом и, уж конечно, через неделю будет там" (23, 52--53). Именно этот визит Лурье лег в основу заключительной главы июньского номера "Опять о женщинах" (см.: Летопись жизни и творчества Ф. М. Достоевского. СПб., 1995. Т. 3. С. 106).

Однако в Сербию Лурье не поехала, так как этому воспротивился ее отец; позже появился еще целый ряд причин, препятствующих этой поездке, которые в свое оправдание она регулярно излагала писателю в последующей переписке уже из Минска, куда вернулась в конце 1876 г. по настоянию родителей.

Одно из писем Лурье о похоронах минского врача Гинденбурга было приведено Достоевским в мартовском номере "Дневника" за 1877 г. (главы "Похороны "Общечеловека"" и "Единичный случай"), посвященного, в основном, еврейскому вопросу (25, 88--92).