Между 6 и 28 ноября 1877 г. Рига
Многоуважаемый Федор Михайлович!
Не получила я ответа на мое последнее письмо,1 но Бог с Вами, Федор Михайлович! Я не хочу, чтобы переписка наша так кончилась, я хочу поблагодарить Вас за участие, за помощь, которую Вы мне оказали. Я не просила Вас больше о руководстве, да и зачем? Минск слишком далек от Петерб<урга> и трудно кем-нибудь руководить, да еще труднее слушаться. Благодарю Вас, Фед<ор> Михайл<ович>, за доброту; я знаю, Вы были обо мне хорошего мнения, но теперь разочаровались, так как из меня ничего не вышло, но я не отчаиваюсь, я докажу Вам со временем,2 что первоначальное мнение было настоящее, так мне по крайней мере кажется.
Но разве последний год, проведенный в Минске, прошел для меня бесполезно? Во-первых, я жила в среде, из которой вынесла много практических сведений (о которых не имела понятия), этот год научил меня если не выть по-волчьи (о как это трудно!), то по крайней мере понимать и уважать и людей противоположных мнений, а не презирать их поголовно, как было прежде; затем я хорошо изучила немецкий язык и в оригинале хорошо познакомилась со всеми нем<ецкими> классиками, пользу за этот год я тоже принесла посильную: занималась с бедными ученицами в училище для бедных, помогала где и насколько могла, это все мало, я знаю, но большого я ничего не могла сделать, я хотела быть сестрой милосердия, да и что же? Уже слишком я об этом говорила, будет.
Как видите, я Вам пишу из Риги, где останусь еще дней 10. Вчера я была в Gewerb-Verein, {"Общество ремесел" (нем.). } род клуба, было чтение или лекция доктора Ehrlich'a о "Die Macht der Kunst". {"Сила искусства" (нем.). } Было страшно много слушателей, и мне его чтение очень понравилось, так как я совершенно согласна с ним, что искусство, поэзия необходимы в жизни, они { Далее было: делают жизнь} человека отличают от животного. Я слышала Градовского "Значение идеала в общественной жизни", Боборыкина "о Zola, или О натуральной школе"3 (которую я ненавижу), еще Островского, Потехина слышала, но никто на меня не произвел ровно никакого впечатления, они стараются говорить как можно мудренее и потому оно не идет в душу, а тот говорил простым немецким языком тихо и задушевно.
Мне пришло в голову ехать учиться за границу, в Париж, Цюрих или Берн, по всей вероятности, я так и сделаю, но пока при нынешнем курсе оно невозможно, теперь поеду, учиться буду дома, а тогда... ведь взяли Карс, скоро возьмут Эрзерум, там Плевну, дойдут до Андрианополя и до... Константинополя, тогда русскому подданному смело можно ехать за границу, смело и гордо можно будет всем смотреть в глаза! Я себе представляю, как Вы теперь довольны и счастливы, наши солдатики храбры и неустрашимы, мне это турок сказал, 5 пленных турецких офицер-майоров живут в том же <коридоре?> гостиницы "Hôtel du Commerce", где и мы, и я сказала одному (он знает несколько по-французски), что Карс взят, он не верит, но говорит Плевну и Османа4 наши jamais, jamais. Nous verrons, {"Никогда, никогда". "Посмотрим" (франц.). } -- сказала я.
Я думала написать маленькое письмо, а вышло такое большое, право странно, я к Вам пишу, будто исповедываюсь, но ведь это в последний раз, и Вы не будете сердиться.5
Прощайте, Федор Михайлович, будьте здоровы (я была нездорова и знаю, как это гадко) и счастливы, я Вам напишу, когда буду чем-нибудь, во всяком случае, если, сохрани Боже, я буду в Минске, никогда не буду писать Вам.
Сегодня я взяла ложу в театре на сегодня и пятницу, дают "Faust" Goethe, не оперу, а трагедию, в пятницу продолжение; в первый раз на сцене поставлена будет 2 часть Фауста. Сейчас же я принимаюсь за Фауста, чтоб успеть до театра прочесть первую часть, как я люблю его и Фауста, и Goethe, и как я счастлива, что попала теперь в Ригу. Говорят, что здесь отличная драматическая труппа и в особенности некто Н. Göbel отлично играет, он и будет Фаустом, а Мефистофелем H. Preller.
От души преданная Вам