1 Славянскому движению был целиком посвящен сентябрьский выпуск "Дневника писателя" за 1876 г., а в октябрьском выпуске -- гл. I, § 2, и гл. II, § 1, 2. Автор оценивал это движение как "почти беспримерное в других народах но своему самоотвержению и бескорыстию, по благоговейной религиозной жажде пострадать за правое дело" (октябрь, гл. II, § 1). Он восхищался "прекрасным и великодушным чувством бескорыстной и великодушной помощи <...> своим братьям", объединившим все русское общество -- от "самого образованного человека" до "последнего мужика" (сентябрь, гл. I, § 1). Достоевский верил в "естественность, законность", "неминуемость нравственного приобщения славян к России, рано ли, поздно ли" (там же, § 3). На пути этого "приобщения" стоят, конечно, опасения и предубеждения славянских народов. Но "ведь убедятся же они когда-нибудь, что помощь русская была бескорыстная..." (октябрь, гл, II, § 2). Достоевский считал основаниями "приобщения" единую веру, т. е. православие, понимаемое по как "церковность и обрядность", по как "живое чувство, обратившееся у народа нашего в одну из тех <...> живых сил, без которых не живут нации" (сентябрь, гл. II, § 3), и пролитую за славян русскую кровь.

2 См. примеч. 3 и. 4 к письму 9.

3 Сведений об участии А. Арсеньева в славянском движении обнаружить не удалось.

8

Л. Ф. Суражевская -- Достоевскому

17 декабря 1876 г. Тверь

Мыслящий человек всегда всё делает обдуманно, с целью, не так ли? Я бы хотела понять Вашу цель, когда Вы пишете Ваш "Дневник писателя", т. е. цель именно как писателя? Я ее не понимаю. Быть может, большою смелостью покажется такой примой запрос, но я потому позволяю его себе, что принадлежу к самым внимательным слушательницам Вашим и хотелось бы верить тому, кого слушаешь так напряженно. Вы хорошо говорите, т. е. Вы плачете хорошо и других плакать заставляете, только я желала бы знать, насколько и легче ли Вам от этих слез? Ведь Вы же правду говорите. Вы не кокетничаете впечатлительностью, Вы всё это знаете, видели, чувствовали, что пишете, или как? Вы придумываете Ваш "Дневник", или это пишется так сгоряча, что, как настоящий "Дневник", само пишется? Ведь всё время Вы бьете одну и ту же ноту, во всем всё то же настроение: мне кажется, недовольство жизнью, тягота жизнью, потребность другой, лучшей? Не за себя, может быть, а вот за тех самоубийц, что бросаются с окон с образами, да еще после молитвы,1 за тех, что стреляются, не понимая зачем и за что они пущены в мир, так несправедливо лишенные возможности устроить жизнь свою, слезами и тоскою расплачиваясь за каждое светлое мгновение,2 за бесконечные страдания не получая и грошового вознаграждения. Зачем дано понимание жизни, т. е. которой нет, но могла бы быть, зачем мысль дана человеку без возможности додуматься до чего-нибудь спокойного, утешительного? Вот Боборыкин много глупостей наговорил, а все-таки сказал одно дельное слово: надо жить без жизни, т. е. надо брать первое дело, первую службу, и хоть как тошно бы ни было, а всё же нужно ждать и дождаться, чтоб стерпелось, слюбилось. Счастье -- это мечта досужих людей. Это ужасный ответ, но всё же какой ни на есть, а ответ.3 Вы же только душу надрываете и другим, да, верно, и себе. Живешь себе, утешаешься, что не всем так холодно и жутко, есть же где-нибудь счастливые, смеющиеся, радостные, а Вы вот и придете сказать, что и там, и везде-то, везде всё те же думы, та же тревога. Себя не хочется слушать, от себя убежать ищешь, а Вы подсказываете чужие, но знакомые вопросы, чужие глаза показываете Вы, а в них свое, знакомое недоумение: зачем жить, как жить. А Вы думали ли когда-нибудь так, Вы умеете ответить? Неужели Вы тоже только спрашиваете, неужели весь смысл жизни терпеть, в надежде, что претерпевший до конца -- спасется? Отчего Вы ни разу не проговорились ответного мыслью, хоть бы в виде предположения. "В русской жизни можно только давать, ничего себе не требуя", -- еще говорит Боборыкин, по если все будут давать, то кому же!

Вот Вы письмо самоубийцы напечатали,4 еще "Кроткую",5 о детях тоже много говорили,6 и всё это я знаю, всё это давно живет во мне, сказать только не умела, да и некому было, а Вы вот сказали, почти всё сказали, а ответить я не умела, и Вы тоже не ответили. Как жить? Как это так воспитать ребенка, чтоб у него не было этого вопроса, чтобы уберечь его от жизненных ударов и морозов, от самоубийства, от жизни, короче говоря. Трудно родить ребенка, воспитать его еще труднее, а матери воспитывать свое дитя почти невозможно. Надо быть холодной, апатичной, бесчувственной, чтоб быть хорошей воспитательницей, а главное, не надо любить дитя. Я потому всё это говорю, что у меня и родные, и неродные дети и всех их я ненавижу. Ненавижу за то, что дала им жизнь, которой сама не знаю, не понимаю; ненавижу зато, что должна руководить их, вести их, а себя самою чувствую совершенно так же, как пьяный человек, которому нужно пройти по одной дощечке без всякой опоры. Я бы хотела для них другой, далекой, до меня не дошедшей жизни, от пустоты нравственной хотела бы сберечь их, хотела бы, чтоб они могли прошлое вспомнить, в будущем ждать.

Как я могу научить жить, когда я не умею, не понимаю, как сделать, чтоб не желать, не волноваться, не требовать; как я могу воспитывать, сблизиться с детьми, войти в их жизнь, интересоваться их маленькими интересами, когда столько нерешенного, неясного у меня самой; как я могу говорить детским языком, когда всё во мне возмущается, кричит нечеловеческим криком. Мое дитя! А ни одному из них я не могу прибавить ни одного часа счастья, не властна ни одного из них спасти от. мыслей и участи Вашей Кроткой. Она еще была счастливее: у нее не было камня за плечами, не тянулись за ней детские руки, не говорила она себе, что должна жить. Решила -- не могу -- и бросилась, а не пришлось все-таки назад вернуться, повторять себе "не могу, не могу и -- буду, не могу, не могу и -- должна"; и до конца, до самого конца всё то же, то же и то же.

Марфа Тимофеевна в "Дворянском гнезде" думала, что мухи счастливые, а как услыхала, как они пищат у паука, так поняла, что и на них есть горе.7 А я детей всё счастливыми считала, думала, что верно это, что счастливая пора детства, а как присмотреться к ним, такие они горемычные, злобы в них нет, только и всё тут их счастье. Мыторятся над ними и злобу срывают, за свое собственное бессилие перед ними, да их же бьют, давят, давят и гнут их.