— Да.
— Стало быть, ты меня любишь?
— Да.
— А я тебя еще не люблю. Ты такая худая! Вот я тебе пирог принесу. Ну, прощай!
И княжна, поцеловав меня почти на лету, исчезла из комнаты.
Но после обеда действительно явился пирог. Она вбежала как исступленная, хохоча от радости, что принесла-таки мне кушанье, которое мне запрещали.
— Ешь больше, ешь хорошенько, это мой пирог, я сама не ела. Ну, прощай! — И только я ее и видела.
Другой раз она вдруг влетела ко мне, тоже не в урочный час, после обеда; черные локоны ее были словно вихрем разметаны, щечки горели как пурпур, глаза сверкали; значит, что она уже бегала и прыгала час или два.
— Ты умеешь в воланы играть? — закричала она запыхавшись, скороговоркой, торопясь куда-то.
— Нет, — отвечала я, ужасно жалея, что не могу сказать: да!