Всем сделалось неловко, но никто не был на стороне "молокососа". Личность Достоевского слишком искренна была для того, чтобы не располагать к себе даже резкостями.
Это чувствовала и учащаяся молодежь, устроившая ему невиданную процессию с похоронными венками и хором.
-----
Черту болезненного самолюбия, свойственную многим крупным талантам, Достоевский на моих глазах проявил и в Москве на думском обеде по случаю открытия памятника Пушкину в 1880 году.
Распорядителем обеда были Ф. Н. Плевако5 и городской голова Третьяков 6, которые и отвели место Достоевскому за первым столом, но несколько подальше от центра. Он заплакал и категорически заявил, что не сядет ниже Тургенева, и тот любезно уступил ему место, подвинувшись к Стасюлевичу7.
Но когда на другой день в зале Дворянского собрания Достоевский произнес свою знаменитую речь о Пушкине и русской народной душе, ее скитаниях в области идеалов и пр., И. С. Тургенев и вся аудитория уже по достоинству признали за ним первенствующую роль на празднике.
-----
И вот такой-то великий человек был совершенным ребенком в жизни, обнаруживая иногда детскую наивность.
На том же, например, пушкинском празднестве все мы, представители тогдашней петербургской литературы и прессы, считались гостями города Москвы, пользовались помещениями в гостиницах, полным содержанием и экипажами в течение недели.
Потом стали разъезжаться. Пора, дескать, и честь знать. Поблагодарили Ф. Н. Плевако и простились.