-- Друг мой, я должен перед тобой оправдаться, уж если я тебя призвал, чтоб обнять. Я не обижал твою маму. Если я забросил тебя... Я [должен] обязан тебе рассказать этот fatum <рок (лат.) >. Эту встречу с НЕЮ. Самое главное. Не вынес непосредственной любви. Это было непочтительно.

Маму я припоминал, как я ее раз поцеловал. Мы были не в ссоре, но у ней вечная идея, что она ниже меня, не понимает меня, мне в тягость. У нас был крупный разговор, она была очень грустная. Я подошел сзади и поцеловал ее... Какой восторг. Недоверчиво покраснела, глаза сверкнули: "Ведь не любишь" а только пожалел". Я прочел это...

Наикапитальное: Милый" для того вся эта исповедь" чтоб ты понял мои отношения к маме. Разное образование" что понять она могла. Но там в тоске явилось перерождение. Я стал припоминать о ней и мечтать о ней.

Стр. 376--378.

25-2 Да, мальчик ~ носили вериги? -- к отброшенным вариантам этого текста сделано примечание автора: КОРОЧЕ -- проверить с заметками. -- ТЕПЛЕЕ. На полях наброски: Только я один в Европе тогда был свободен, ибо свободнее русского дворянина нет никого теперь на земле -- впрочем, если он сам захочет. [Ты заговорил про Герцена] Ты вспомнил про Герцена, как легко было ему от всего оторванным начать свою деятельность! Заметь себе, я ничего не говорю про характер этой деятельности, а о том только, как легко ему было.

-- Неужели вы так думаете?

-- Совершенно, мой милый. Я эмигрировал, и мне ничего было не жаль назади. Я ехал служить России, я ей отслужил по мере сил... но теперь я ехал служить ей же в самой идее, возвещать ее. Знают о ней в России -- мы, тысяча человек -- сознательно, а очень многие пока лишь страстной и сильной грезой, даже инстинктом. Даже в черном народе, в Макаре, это можно легко приметить: есть какой-то иск, какая-то греза об общечеловеческом примирении. Знали -- и пока лучшего, высшего ничего никто и не [ставил] предположит. У нас на этот счет как нигде, -- заметь, например, [особенность самой существенной] национальную особенность нашу.

-- Это Макар Ивановичевы слова. А народ, а Макар Иванович? Какое же ему назначение,-- проговорил я недоверчиво,-- вас только тысяча, а вы говорите -- чело<вечество>.

-- Я видел это и мог ли не тосковать? А до тех пор мне было жаль разрушенного. О, эти старые камни! О, настоящему русскому это дороже всего своего!

Мой милый, это было непросто. Русскому Европа так же мила, как Россия; каждый камень в ней мил. Европа так же точно была отечеством нашим с Петра, как Россия. О, более, более. Мне грустно было более их всех. Они знали своего бога, но мне жалко было страну святых грез. Только русский находит счастье в самообличении и в отсутствии шовинизма. Это не подлость. Русская мировая тоска -- счастлива. О, это [мне] нам дороже, чем им самим! Будь уверен, особенно теперь. [Я даже это ясно увидел тогда и слишком почувствовал. И всё это должно прейти.] У них стали какие-то другие мысли; они уже не дорожат старым осколком, становятся всё более и более равнодушными [к великим преданиям] к теням и к мыслям. Одна лишь насущность, животная битва за жизнь, за существование.