36 По-моему, не мало / По-моему, [весьма] довольно [тут сохранилась идея, и рано иль поздно все сто миллионов примут эту идею -- да будет!]

Стр. 376-378.

36-2 Я слушал ~ носили вериги? / Европа еще не знает про это. Она создала благородные типы французов, англичан, немцев [и проч.]. Но об [общечеловеке] будущем своем человеке, о всепримиренном человеке она еще почти ничего не знает. [Над этим словом -- "общечеловек" даже смеются, но это название важное, ибо в нем одном только конечная правда, в нем несомненное будущее. Но что будущее это принадлежит России -- это ясно как солнце.] Эту правду сохраним мы, рано ли, поздно ли все сто миллионов русских примут ее; да будет; что провозвестницей правды этой явится Россия -- сомнения нет. Взгляни, ухвати главную черту различия нашего с современным европейцем. Вникни: француз может служить не только Франции, но даже и человечеству единственно [тем одним] под условием, если останется наиболее французом. Равно англичанин и немец. [На своей почве крепче они и сделают всё то, что завещано сделать каждому европейскому типу для человечества единственно тем одним, если сделают всё, что завещано сделать французу только как французу, а немцу как немцу. Потом всё соединится в одну сумму и когда-нибудь подведется итог.] Один лишь русский, даже в наше время, т. е. гораздо еще раньше, чем будет подведен всеобщий итог, -- получил уже способность [быть именно] становиться наиболее русским именно тогда, когда он [в высшей степени европеец] проявляется наиболее европейцем, [Именно тогда-то он и в высшей степени Русский] ибо выражает собой главную будущую русскую мысль -- [всепримирение человеческих идей] общечеловечество и всеобщность людей. Я [как русский] во Франции -- француз, с немцами -- немец, с древними греками -- грек, и тем самым я наиболее русский. Тем самым я наиболее служу России, ибо обнаруживаю ее высшую мысль. [Я пионер ее, я посланный ею от самой России.] Я пионер этой мысли [и был послан возгласить ее], ибо она пока заключена единственно лишь в высшем культурном слое народа русского. Эта мысль есть идеал человечества, a представитель ее есть высший культурный тип России. Я не виновен, что я сознал это и уважаю свое назначение [и вот как, мой милый, я смотрю на мое дворянство].

Я тогда эмигрировал, но я не покинул России. Эмигрируя, я, напротив, наиболее продолжал служить ей. Я был пионером России и помнил об ее высшей миссии. Всё, что было в силах моих, я отслужил России, пока был в ней. Выехав, я тоже продолжал служить ей, но лишь расширив идею. И делая так, служил России гораздо больше, чем если б я был всего только русским, подобно тому как француз был всего только французом, а немец -- немцем. Пусть бы я и ничего не сделал в Европе, пусть я ехал только скитаться; довольно и того, что я ехал с моею мыслью и с моим сознанием,[а. Я ехал туда с моим русским сердцем, и один лишь я был свободен мыслью б. что я вез туда мою любовь и всечеловеческую тоску в. и полон всечеловеческой любви. Повторяю -- я, как русский, в Европе был лишь один европейцем.] Повторяю -- я один в Европе был тогда европейцем. О, им еще долго суждено драться, потому что они еще слишком немцы и слишком французы и исполняют тем свои назначения. Около них стояли тогда лужи крови. [У нас есть неумелые, которые упрекают нас, что мы не умеем быть такими же русскими, как французы французами. Что же -- этим прекрасным и добрым людям пока еще не суждено понять, что со временем поймут все. Нельзя более любить Россию, чем люблю ее я, но я никогда не упрекал себя за то, что в Венеции, Риме, Париже сокровища их наук и искусств, вся история их -- мне милей, чем Россия. И только лишь в будущей мысли, которой она носительница, я ценю Россию выше всего человечества.] Но тем только я и в высшей степени русский, что мне так дороги эти старые камни, эти чудеса великого божьего мира, эти города, эта старая Европа... [и Россия даже] [И эта тоска, эти слезы и эти восторги пречистые даже и теперь наиболее и всецело одной лишь России принадлежат.]

[Как же не разглядеть ее назначение в будущем?] И зачем же, скажешь, Россия так любит Европу, даже больше, чем я самое себя? И это даже теперь? Как же усумниться в ее будущем назначении [в судьбах человечества]? [И если я горжусь, что я дворянин, то именно как пионер великой мысли <нрзб.> ]

-- А народ, а Макар Иванович, -- вскричал я.

-- Я обнимал и целовал старика, ты видел, я в восторге слушал его. Я признаю его дворянином и верую, что недалеко время, когда таким же дворянином, как я, и сознателем своей высшей идеи станет весь народ русский. Не спорь, мой друг, я продолжаю. А пока -- пока я не мог не скитаться в тоске моей. Сам лично я могу быть и скверен, и хуже всех [других], но мне надобно было всегда, всю жизнь мою, чтобы вне меня [было незыблемо] незыблемо стояло недосягаемое [и святое], пред чем бы я мог преклониться. Но в Европе тогда было не то, и я тосковал. Не тогдашняя кровь меня пугала, не Тюильри, а будущая. [Они должны были] Я видел, что они не могут дойти до истины, не перешагнув через страшные муки. Муки напрасные, но неотразимые ни за что. Так и будет до тех пор, пока не наступит правда. Я ощущал эту будущую правду и понимал ее, и не мог не тосковать о напрасных муках. А между тем всё должно было кончиться царствием божием. Пройдя напрасные муки, всё равно пришли бы к царству божиему. Только к чему было напрасное разрушение? Я знал, что это логично, но логика не утешает. Мне было жаль всего.

Он примолк. Признаюсь, я слушал в большом смущении. Даже тон его речи казался мне как бы декламацией, хотя я не мог не поразиться мыслям. Я вдруг заметил ему строгим голосом:

-- Вы говорили так странно и таким странным языком. Вы [говорили] сказали сейчас про царствие божие... Я слышал... вы проповедовали там бога... носили вериги? [пробормотал я] Он тихо улыбнулся.

Стр. 377.