Сидит, в рубаху соломинкой тыкает, а то вдруг в сердце войдет, закричит.
Тут у меня градусы-то маленько из головы повышли (отрезвился).
18 сент<ября>.
5 лет нельзя. Останется грубая, довольно комическая идея у читателя, что вот тот юный отрок уже вырос, пожалуй магистр, юрист и с высоким снисхождением удостоивает описывать (черт знает для чего) о том, как он был прежде глуп и проч. Уничтожится вся наивность. И потому лучше год. В тоне отзывается и всё недавнее сотрясение, и многое еще не разъясненное, и в то же время 1-я строка: "Год, какое огромное расстояние времени". Под конец записок -- наши средства и проч. И вдруг последние строки: если когда-нибудь попадутся эти строки Княгине, то пусть увидит она, как я безжалостно очертил ее, и проч. Но, конечно, никто не прочтет: я запечатаю и прогляжу лет через пять. (NB. С университетом колеблется, своя идея еще гнетет его.)
И одно самое важное замечание и последнее: "Увы, моя идея отвлекла меня от чувств к Лизе, к матери, не давала осмыслить и не дает", и проч.
NB. Для себя. Вступление надо написать искусно. Оно удастся -- всё удастся.
М<олодой> Князь был в Луге, потому что был туда изгнан. В Москву же приехал на две недели повидаться с семьей. И вдруг вызван по телеграфу Княгиней с извещением, что нашелся документ.
ОН Подростку по поводу Княгини: "В женщине все жестокости, весь иезуитизм". Подросток в высшей степени согласен.
ВНЕЗАПНОЕ ПИСЬМО ПОДУШКИ К НЕМУ, ВО 2-й ЧАСТИ, БЕЗО ВСЯКОГО ПОВОДА.
19 сент<ября>.