Ст<арый> Князь о поступке Версилова. Как весело, когда радуешься за благородный поступок.
Толстой говорит:
Если, преподавая детям историю, удовлетворять патриотическому чувству, то выйдет 1612 и 1812 годы, а более ничего. Глубоко неверно и ужасно грубо: всякий факт нашей жизни, если осмыслить его в русском духе, будет драгоценен детям, не потому вовсе, что мы там-то и тогда-то отбились, приколотили, прибили, убили, а потому, что мы всегда и везде, в 1000 лет, в доблестях наших и впадении нашем, в славе нашей и в унижении нашем, были и остались русскими, своеобразными, сами по себе. Русский дух драгоценным будет.
Не мысль славянофильская о том, что Россия предназначена к великой роли в будущем относительно западной цивилизации, противна западникам, а { Далее было: то} идея, одна мечта о том, что Россия тоже может подняться, быть чем-нибудь хорошим, благообразным; Россию они ненавидят -- вот что прежде всего.
Верс<илов>. Идея о дворянстве и лучших людях.
Версилов. Освободили народ дворяне, а чиновники только у них мысль украли.
Верс<илов>. Был бы только русский дух, т. е. дух Христов, и все хронологические необходимости зла Европы немыслимы в России (заводчики, тариф), никто не захочет пользоваться во вред меньшим братьям, ибо счастье жизни, забаву жизни найдут в другом, т. е. не в золоте, а в самоотвержении.
-- Так ли, возможен ли такой рай?
-- А если невозможен, то идеал и стремление к нему всегда будут возможны. Не умирал лишь бы Христос в русском сердце, и { Далее было: все} хоть бы ночь кругом, все-таки можно будет стремиться изо всех сил к светлой точке. Стало быть, жить будет весело, только бы идея не умирала. Вот когда умрет самая идея и примется европейская, не равенства внутреннего, а равенства механического, вот тогда всё пропало. (III, с. 16)
Ренан славянофил. Крестьяне смотрят на пышную свадьбу своего господина и радуются, Михайловский и Толстой негодуют на мужиков { Далее было: т. е.} на том основании, что пышность свадьбы их господина нисколько не увеличивает их благосостояния. И Толстой и Михайловский даже считают священным долгом своим образумить скорее мужика и разъяснить ему, что он глуп, если счастлив счастьем своего господина, что счастье господина не увеличивает его благосостояния. Таким образом, и Толстой и Михайловский забывают, что крестьянин этот ведь все-таки счастлив же. И вразумляя его отнимают у него счастье. Почему? Враги они что ли его? Нет, а потому, что задались ложною мыслию, что счастье заключается в материальном благосостоянии, а не в обилии добрых чувств, присущих человеку.