— Чтой-то вы точно погребаете меня али навеки прощаетесь, — как-то странно проговорил он.
Он как будто улыбнулся, но как будто это была и не улыбка.
— А ведь кто знает, может, и последний раз видимся, — прибавил он нечаянно.
Он было подумал это про себя, но как-то само проговорилось вслух.
— Да что с тобой! — вскрикнула мать.
— Куда идешь ты, Родя? — как-то странно спросила Дуня.
— Так, мне очень надо, — ответил он смутно, как бы колеблясь в том, что хотел сказать. Но в бледном лице его была какая-то резкая решимость.
— Я хотел сказать… идя сюда… я хотел сказать вам, маменька… и тебе, Дуня, что нам лучше бы на некоторое время разойтись. Я себя нехорошо чувствую, я не спокоен… я после приду, сам приду, когда… можно будет. Я вас помню и люблю… Оставьте меня! Оставьте меня одного! Я так решил, еще прежде… Я это наверно решил… Что бы со мною ни было, погибну я или нет, я хочу быть один. Забудьте меня совсем… Это лучше… Не справляйтесь обо мне. Когда надо, я сам приду или… вас позову. Может быть, всё воскреснет!.. А теперь, когда любите меня, откажитесь… Иначе, я вас возненавижу, я чувствую… Прощайте!
— Господи! — вскрикнула Пульхерия Александровна.
И мать, и сестра были в страшном испуге; Разумихин тоже.