— Да сиди ты, идол, благо попал! — сурово отвечал Архип. — Глаза-то еще с третьева дня успел переменить; с улицы сегодня на заре притащили: моли бога — спрятали, Матвею Ильичу сказали: заболел, «запасные, дескать, колотья у нас проявились».
Смех раздался вторично.
— Да стамеска-то где?
— Да у нашего Зуя! Наладил одно! пьющий человек, как есть, сударь, Степан Алексеич.
— Хе-хе-хе! Ах, мошенник! Так ты вот как в городе работаешь: инструмент закладываешь! — прохрипел толстяк, захлебываясь от смеха, совершенно довольный и пришедший вдруг в наиприятнейшее расположение духа.
— А ведь столяр такой, что и в Москве поискать! Да вот так-то он всегда себя аттестует, мерзавец, — прибавил он, совершенно неожиданно обратившись ко мне. — Выпусти его, Архип: может, ему что и нужно.
Барина послушались. Гвоздь, которым забили каретную дверцу более для того, чтобы позабавиться над Васильевым, когда тот проспится, был вынут, и Васильев показался на свет божий испачканный, неряшливый и оборванный. Он замигал от солнца, чихнул и покачнулся; потом, сделав рукой над глазами щиток, осмотрелся кругом.
— Народу-то, народу-то! — проговорил он, качая головой, — и все, чай, тре…звые, — протянул он в каком-то грустном раздумье, как бы в упрек самому себе. — Ну, с добрым утром, братцы, с наступающим днем.
Снова всеобщий хохот.
— С наступающим днем! Да ты смотри, сколько дня-то ушло, человек несообразный!