«А ведь какие славные эти русские старухи! — подумал Иван Ильич. — Всех оживила. Я всегда любил народность…»
В эту минуту к столу поднесли еще поднос. Несла девка, в шумящем, еще не мытом ситцевом платье и в кринолине. Она едва обхватывала поднос руками, так он был велик. На нем стояло бесчисленное множество тарелочек с яблоками, с конфетами, с пастилой, с мармеладом, с грецкими орехами и проч. и проч. Поднос стоял до сих пор в гостиной, для угощения всех гостей, и преимущественно дам. Но теперь его перенесли к одному генералу.
— Не побрезгайте, ваше превосходительство, нашим яством. Чем богаты, тем и рады, — повторяла, кланяясь, старуха.
— Помилуйте… — сказал Иван Ильич и даже с удовольствием взял и раздавил между пальцами один грецкий орех. Он уж решился быть до конца популярным.
Между тем молодая вдруг захихикала.
— Что-с? — спросил Иван Ильич с улыбкой, обрадовавшись признакам жизни.
— Да вот-с, Иван Костенькиныч смешит, — отвечала она потупившись.
Генерал действительно рассмотрел одного белокурого юношу, очень недурного собой, спрятавшегося на стуле с другой стороны дивана и что-то нашептывавшего madame[9] Пселдонимовой. Юноша привстал. Он, по-видимому, был очень застенчив и очень молод.
— Я про «сонник» им говорил, ваше превосходительство, — пробормотал он, как будто извиняясь.
— Про какой же это сонник? — спросил Иван Ильич снисходительно.