Не называя его имени, скажу лишь, что первая встреча моя с ним68 в жизни была чрезвычайно горячая, из необыкновенных, для меня вечно памятная. Может, помнит и он. Тогда еще он не был издателем. Потом произошли многие недоразумения.69 По возвращении моем из Сибири мы очень редко встречались, но раз мельком он сказал мне чрезвычайно теплое слово и по одному поводу указал на одни стихи — лучшие, что он написал когда-либо.70 Прибавлю, что видом и обычаем никто менее его не походил на поэта, да еще из «страдающих». А между тем он один из самых страстных, мрачных и «страдающих» наших поэтов.
— Ну, вот мы вас обругали, — сказал он мне (то есть в его журнале за «Преступление и наказание»).71
— Знаю, — сказал я.
— А знаете почему?
— По принципу, должно быть.
— За Чернышевского.
Я остолбенел от удивления:
— NN, который написал критическую статью, — продолжал издатель, — сказал мне так: «Роман его хорош, но так как он в своей повести, два года назад, не постыдился надругаться над несчастным ссыльным и окарикатурить его, то я его роман обругаю».
— Так это всё та же глупая сплетня о «Крокодиле»72? — вскричал я, сообразив. — Да неужто и вы верите? Читали вы эту мою повесть сами, «Крокодила»?
— Нет, не читал.