— Марьяшка приходила, Хаврошка приходила. Чекунда приходила, Двугрошовая приходила…
— Это что же? — спросил я Аким Акимыча, — неужели?..
— Бывает-с, — отвечал он, скромно опустив глаза, потому что был чрезвычайно целомудренный человек.
Это, конечно, бывало, но очень редко и с величайшими трудностями. Вообще было больше охотников, например, хоть выпить, чем на такое дело, несмотря на всю естественную тягость вынужденной жизни. До женщин было трудно добраться. Надо было выбирать время, место, условливаться, назначать свидания, искать уединения, что было особенно трудно, склонять конвойных, что было еще труднее, и вообще тратить бездну денег, судя относительно. Но все-таки мне удавалось впоследствии, иногда, быть свидетелем и любовных сцен. Помню, однажды летом мы были втроем в каком-то сарае на берегу Иртыша и протапливали какую-то обжигательную печку; конвойные были добрые. Наконец, явились две «суфлеры», как называют их арестанты.
— Ну, что так засиделись? Небось у Зверковых? — встретил их арестант, к которому они пришли, давно уже их ожидавший.
— Я засиделась? Да давеча сорока на коле дольше, чем я у них, посидела, — отвечала весело девица.
Это была наигрязнейшая девица в мире. Она-то и была Чекунда. С ней вместе пришла Двугрошовая. Эта уже была вне всякого описания.
— И с вами давно не видались, — продолжал волокита, обращаясь к Двугрошовой, — что это вы словно как похудели?
— А может быть. Прежде-то я куды была толстая, а теперь — вот словно иглу проглотила.
— Все по солдатикам-с?