— Голова зато дорого стоит, братцы, голова! — отвечал он. — Как и с Москвой прощался, тем и утешен был, что голова со мной вместе пойдет. Прощай, Москва, спасибо за баню, за вольный дух, славно исполосовали! А на тулуп нечего тебе, милый человек, смотреть…
— Небось на твою голову смотреть?
— Да и голова-то у него не своя, а подаянная, — опять ввязался Лука. — Ее ему в Тюмени Христа ради подали, как с партией проходил.
— Что ж ты, Скуратов, небось мастерство имел?
— Како мастерство! Поводырь был, гаргосов водил, у них голыши таскал, — заметил один из нахмуренных, — вот и все его мастерство.
— Я действительно пробовал было сапоги тачать, — отвечал Скуратов, совершенно не заметив колкого замечания. — Всего одну пару и стачал.
— Что ж, покупали?
— Да, нарвался такой, что, видно, бога не боялся, отца-мать не почитал; наказал его господь, — купил.
Все вокруг Скуратова так и покатились со смеху.
— Да потом еще раз работал, уж здесь, — продолжал с чрезвычайным хладнокровием Скуратов, — Степану Федорычу Поморцеву, поручику, головки приставлял.