— А вы разве не станете пить? — заревел потерявший терпение Трудолюбов, грозно обращаясь ко мне.
— Я хочу сказать спич со своей стороны, особо… и тогда выпью, господин Трудолюбов.
— Противная злючка! — проворчал Симонов.
Я выпрямился на стуле и взял бокал в лихорадке, готовясь к чему-то необыкновенному и сам еще не зная, что именно я скажу.
— Silence![4] — крикнул Ферфичкин. — То-то ума-то будет!
Зверков ждал очень серьезно, понимая, в чем дело.
— Господин поручик Зверков, — начал я, — знайте, что я ненавижу фразу, фразеров и тальи с перехватами… Это первый пункт, а за сим последует второй.
Все сильно пошевелились.
— Второй пункт: ненавижу клубничку и клубничников. И особенно клубничников!{40}
— Третий пункт: люблю правду, искренность и честность, — продолжал я почти машинально, потому что сам начинал уж леденеть от ужаса, не понимая, как это я так говорю… — Я люблю мысль, мсье Зверков; я люблю настоящее товарищество, на равной ноге, а не… гм… Я люблю… А впрочем, отчего ж? И я выпью за ваше здоровье, мсье Зверков. Прельщайте черкешенок, стреляйте врагов отечества и… и… За ваше здоровье, мсье Зверков!