Все живое ждет вечера. Даже не столько вечера, сколько темноты. Когда здесь приглашают летом на обед, то в другом месте земного шара это означало бы ужин.
Утром еда на ходу: свежий хлеб, сыр, зелень. Днем — ничего, кроме прохладительных напитков, а вот когда солнце наконец-то убирается за горизонт, а камни еще несколько часов отдают жар, наступает, представьте себе, самое трудное время — оранжевые сумерки. Их лучше всего пересидеть с открытыми окнами и полуприкрытыми ставнями и, если есть возможность, без одежды. Затем мелькает короткий коричневый вечер, и на город, наконец, опрокидывается долгожданная, благодатная тьма. В ней сразу все приходит в движенье, и тут начинается деловая и неделовая жизнь! И опять, как ранним утром, город наполняется музыкой и звуком льющейся воды. Поливают дворы, дворики и тротуары. Поливают из шлангов, ведер, прямо с балконов кувшинами! И конечно, достаточно легчайшего ветерка, чтобы от усталой земли пахнуло на усталых от жары людей прохладой.
Тогда и наступает самое элегическое, самое тифлисское время суток — час задушевных бесед, час пиров, час традиционных чаепитий.
Во многих домах благообразные старики и моложавые старушки садятся за лото. В политых дворах играет в нарды молодежь, при этом азарт так велик, жесты и окрики так порывисты, что игра похожа скорей на лезгинку, исполняемую сидя.
Люди коротают вечера, не зажигая света, — сам вид огня несносен! Даже здесь, под горою святого Давида, где ветерок из Коджори гость не редкий, — не только распахиваются настежь все окна и двери, тюлевую занавеску и ту убирают.
Датико, если он дома, берет с балкона плетеное кресло и ставит его на пороге между гостиной и этим его любимым балконом в надежде на сквозняк. Женщины устраиваются кто где.
Свет уличного фонаря, раздробленный листвою, обволакивает комнату зыбким полумраком.
С некоторых пор постоянным участником ритуального сидения впотьмах становится кот. Нельзя было не заметить, что в гостиной он появляется последним, поразительно угадывая не только время, но и место. Еле различимый впотьмах, сидит в позе домашнего сфинкса — глядит не мигая да стрижет ушами — такое впечатление, что прислушивается к разговорам.
Люди все это, конечно, замечают, но и мысли допустить не могут, чтобы кошачьи поступки диктовались движением (язык не поворачивается сказать) души. Однако стоит коту запоздать или не явиться на эти посиделки, как обнаруживается значительность его отсутствия.
Так и текла спокойная и ладная, слегка даже праздничная, жизнь, прелесть которой дополнял Кинто. И с теми, кто еще недавно относился к нему сдержанно, стало происходить то же, что с любым владельцем любого животного — распухание гордыни: мой конь! Мой пес! Моя несравненная белая мышь!..