Лица духовных особ, до сих пор отвергавших ее речь улыбкой и отрицательным жестом, теперь затуманились, как будто де Ментенон действительно коснулась настоящего препятствия.
-- Дочь моя, -- серьезно проговорил иезуит, -- этот вопрос вы должны предоставить церкви. Быть может, и мы имеем некоторое влияние на короля и можем направить его на истинный путь, даже вопреки, если потребуется, желанию его родных. Только будущее может показать, на чьей стороне сила. Но вы? Любовь и долг влекут вас на один и тот же путь, и церковь может всецело положиться на вас.
-- До последнего дыхания, отец мой.
-- А вы можете рассчитывать на церковь. Она послужит вам, если вы в свою очередь поможете ей.
-- У меня не может быть желания выше этого.
-- Вы будете нашей дочерью, нашей владычицей, нашей защитницей и залечите раны страдающей церкви.
-- Ах, если бы я могла сделать это.
-- Да, вы можете. Пока ересь существует в стране, для истинно верующих не может быть ни мира, ни покоя; это то пятнышко плесени, которое в будущем может испортить весь плод, если своевременно не обратить на него внимания.
- Чего же вы желаете, отец мой?
- Гугенотов не должно быть во Франции. Их нужно изгнать. Козлища да отделятся от овец. Король уже колеблется. Лувуа теперь наш друг. Если и вы будете заодно с нами, все будет в порядке.