-- А потом?
-- Вас доставят во Францию и передадут губернатору Ла-Рошели для переотправки в Париж. Таков приказ г-на де Денонвиля, а неисполнением его мы навлечем на себя все осиное гнездо.
Де Катина застонал, услышав эти слова. После всех перенесенных мук и бедствий вернуться снова в Париж, оказаться предметом презрения со стороны врагов и выслушивать сожаления друзей... о, это унижение было чрезмерным. При одной мысли румянец стыда вспыхнул на его щеках. Быть возвращенным назад, как дезертир-крестьянин, скучающий по дому. Уж лучше прямо кинуться в широкую голубую реку... Но что станется тогда с бедной Аделью, не имеющей, кроме мужа, никого на свете? Все это понятно, но унизительно. А между тем как найти способ вырваться из этой тюрьмы с женщиной, судьба которой связана с его собственной?
Де Бонвиль отошел в сторону, отделавшись несколькими простыми сочувственными словами. Монах продолжал расхаживать по палубе, украдкой поглядывая на подозреваемого в ереси; два солдата, поставленные на юте, несколько раз прошли мимо. Очевидно, им было предписано следить за ним. Полный глубокой грусти, он перегнулся через борт, стал следить за индейцами с татуировкой на теле и перьями в волосах, шнырявшими взад и вперед по реке в своих челноках. Потом он перевел взгляд на город. Торчащие из кровель балки и обгорелые стены напоминали еще о громадном пожаре, несколько лет тому назад истребившем нижнюю часть города.
Как раз в это время всплеск весел привлек его внимание и перед ним проплыла большая лодка, наполненная народом.
То были новоангличане, отвозимые на корабль, который должен был доставить их на родину.
Четверо матросов столпились вместе, а у паруса капитан Эфраим Сэведж разговаривал с Амосом Грином, указывая ему на суда. И старый седовласый пуританин и мужественный охотник не раз оборачивались в сторону одинокого изгнанника, но он не заметил со стороны их ни приветливого движения руки, ни скорбных слов вынужденного прощания. Они были так переполнены своим будущим счастьем, что им некогда было подумать о его злосчастной судьбе. От врагов он все мог вынести, но короткая память друзей переполнила чашу его страданий. Он уронил лицо на руки, и страшные рыдания вырвались из груди бедняги. Когда де Катина поднял голову, бриг уже поднял якорь и на всех парусах выходил из квебекских вод.
XXIX
ГОЛОС У ПУШЕЧНОГО ЛЮКА
В эту ночь тело старого Теофила Катина было спущено в воду. При похоронах присутствовали только его дочь с мужем. Следующее утро де Катина провел на палубе, среди шума и суеты разгрузки, с тяжелым сердцем, стараясь развлечь Адель веселой болтовней. Он указывал ей хорошо знакомые места: вот крепость, где он когда-то стоял с полком, дальше коллегия иезуитов, вон собор епископа Лаваля, это склады старой компании, разрушенные пожаром, и дом Обера де ла Шене, единственный из частных домов, уцелевший в нижней части города. С палубы прекрасно видны были не только городские достопримечательности, но и пестрое население, выделяющее этот город изо всех других, за исключением своего меньшего брата, Монреаля. На крутой дорожке, окаймленной частоколом и соединявшей две части города, перед их глазами сосредоточилась, словно в фокусе, вся канадская жизнь -- солдаты в широкополых шляпах с перьями и перевязями через плечо, прибрежные жители в грубых крестьянских одеждах, мало чем отличавшиеся от их бретонских и нормандских предков, и, наконец, молодые щеголи из Франции и окрестных поместий. Тут же болтались небольшие группы "лесных бродяг", или странников в охотничьих кожаных куртках, штиблетах с бахромой и в меховых шапках с орлиным пером. Люди эти раз в год появлялись в городах, оставляя своих жен-индианок и детей в отдаленных вигвамах. Были тут и краснокожие: алгонкины, рыбаки и охотники, дикие микмаки с востока и абенаки с юга, а среди толпы повсюду мелькали темные одежды францисканцев или черные рясы и широкополые шляпы иезуитов.