-- Как, даже при дворе и вблизи самого короля? -- вскрикнула она.
Де Катина был довольно-таки равнодушен ко всему, что касалось религии, и придерживался своего вероисповедания скорее по семейным традициям, чем из убеждения, но самолюбие его было оскорблено тем, что на него смотрели так, словно он признался в чем-то отвратительном и нечистом.
-- Мадам, -- сурово проговорил он, -- как вам известно, люди, исповедовавшие мою веру, не только окружали французский трон, но даже сидели на нем.
-- Бог в своей премудрости допустил это, и кому же лучше знать это, как не мне, дедушка которой, Теодор д'Обинье, так много способствовал возложению короны на главу великого Генриха. Но глаза Генриха открылись раньше конца его жизни, и я молю -- о, молю от всего сердца, -- чтобы открылись и ваши.
Она встала и, бросившись на колени перед аналоем, несколько минут простояла, закрыв лицо руками. Объект ее молитвы между тем в смущении стоял посреди комнаты, не зная, за что считать подобного рода внимание: за оскорбление или за милость. Стук в дверь возвратил хозяйку к действительности, и в комнату вошла преданная ей субретка.
-- Король будет здесь через пять минут, мадам, -- проговорила она.
-- Очень хорошо. Станьте за дверью и сообщите мне, когда он будет подходить. Вы передали сегодня утром королю мою записку, мсье? -- спросила она, после того как они снова остались наедине.
-- Да, мадам.
-- И как я слышала, г-жа де Монтеспань не была допущена на grand lever?
-- Да, мадам.