-- Только не комическую пастораль, -- решительно сказал король. -- Такие вещи можно играть, но не читать: они приятнее для глаз, чем для слуха.
Поэт поклонился в знак согласия.
-- И не трагедию, сударь, -- добавила г-жа де Ментенон, подымая глаза от работы. -- У короля и так достаточно серьезного в часы занятий, а я рассчитываю на ваш талант, чтобы его поразвлечь.
-- Пусть это будет комедия, -- решил Людовик. -- С тех пор как скончался бедняга Мольер, я ни разу не смеялся от души.
-- Ах, у Вашего Величества действительно тонкий вкус, -- вскрикнул придворный поэт. -- Если бы вы соблаговолили заняться поэзией, что стало бы тогда со всеми нами?
Король улыбнулся. Никакая лесть не казалась ему достаточно грубой.
-- Как вы обучили наших генералов войне, художников искусству, так настроили бы и лиры наших бедных певцов на более высокий лад. Но Марс едва ли согласился бы почивать на более смиренных лаврах Аполлона.
-- Да, мне иногда казалось, что у меня действительно налицо способности этого рода, -- снисходительно ответил король, -- но среди государственных забот и тягостей у меня, как вы сами указываете, остается слишком мало времени для занятий изящным искусством.
-- Но вы поощряете других в том, что могли бы так прекрасно исполнять сами, Ваше Величество. Вы вызвали появление поэтов, как солнце рождает цветы. И сколько их! Мольер, Буало, Расин, один выше другого. А кроме них, второстепенные -- Скаррон, столь непристойный и вместе с тем такой остроумный... О пресвятая дева! Что сказал я?
Г-жа де Ментенон положила на колени вышивание, с выражением величайшего негодования глядя на поэта, завертевшегося на стуле под строгим взглядом ее полных упрека холодных серых глаз.