Я дотронулся до груди: она не представляла никакого сопротивления. Все тело мягкое, неупругое подавалось от нажатия, как кукла, набитая отрубями.
-- Грудная клетка раздавлена, размолота, -- продолжал Североль, тем же глухим, полным ужаса тоном. -- Слава богу, что несчастный спал под влиянием опия. По его лицу вы легко можете видеть, что смерть застала его во сне.
-- Но кто же, кто совершил преступление?
-- Мои силы истощились, -- сказал доктор, вытирая лоб. -- Я не считаю себя особенным трусом, но это выше моих сил. И если вы возвращаетесь на "Гемкок", я иду с вами.
-- Идите, -- сказал я.
Нелегко было плыть по бешеной реке, но это нас ни на минуту не остановило. Доктор вычерпывал воду, я же греб, и мы добрались до яхты. Когда двести ярдов легли между нами и проклятым островом, мы, наконец, пришли в себя.
-- Через час мы вернемся, -- сказал Североль, -- но нам нужно немного оправиться. Я не хотел бы, чтобы мои чернокожие видели меня в том виде, в каком я был несколько минут назад.
-- Но ради бога, доктор, как объясните вы случившееся?
-- Ничего не понимаю... Но посмотрите на этого матроса, Мальдрем, что с ним? Пьян он? Потерял голову? Что это?
Петерсон, самый старый матрос на моей яхте, человек, обыкновенно волновавшийся не больше пирамид, долго стоял на носу и багром отталкивал обломки бревен, плывшие к морю. Теперь же, согнув колени, с расширенными глазами, он яростно бороздил воздух указательным пальцем и кричал: